— Нет. Просто пригласил развеяться.

— В стриптиз-баре… Хорошее предложение, — ярость снова стремительно нарастала.

— Если бы ты позвал меня на край света, я бы пошла с тобой, — тихо прошептала она, подалась вперед и неожиданно коснулась моей щеки прохладными пальцами.

Провела по скуле, а потом по моим ресницам. Именно по ресницам, а меня шибануло током. Это была самая эротичная ласка за всю мою жизнь, а Марианна напряженно вглядывается в мое лицо, словно ожидая, что я оттолкну, и я просто замер. Никогда и никто не ласкал меня так. Провела пальчиками по моим губам, и я дернулся, как от удара хлыстом. Она смотрит мне в глаза, и я не знаю, что она ищет в них. Там пусто, там вселенский холод и махровый цинизм.

— Не надо, — перехватил ее руку за запястье, — Я отвезу тебя домой. Тебе уже давно пора спать. Давай, сделаем вид, что я этого не слышал. Не играй во взрослые игры.

Но я уже и сам понимал, что никаких игр и не было никогда. Это реальность с самой первой секунды, и она может стать смертельно опасной для нее.

Марианна высвободила руку и обхватила мое лицо ладонями.

— У тебя невыносимые глаза, — прошептала, и я понял, что алкоголь заставляет ее быть откровенной, но остановить не мог, а точнее, не хотел, — я смотрю в них и исчезаю. Я тону в твоих глазах. Ты же видишь, как я тону?

О, НЕТ. Это я, блядь, тону.

Перевела взгляд на мои губы:

— Я хочу, чтобы ты поцеловал меня.

Такая наивная и вместе с тем бесстыдная просьба. Когда в последний раз я прикасался к девственнице? Сто, двести лет назад? Я уже не помнил. Тело отозвалось мучительной болью желания, до рези в паху. Острого, требовательного. Меня скрутило от бешеной внутренней борьбы. Если позволю себе сорваться, то сегодня она уже не будет девственницей.

— Марианна, ты выпила лишнего, ты устала. Поговорим, когда ты протрезвеешь. Давай, малышка, будь хорошей девочкой.

В этот момент она ударила меня по груди.

— Я не девочка. Я не малышка. Когда ты это поймешь, наконец? Не притворяйся, что ты ничего не видишь, все ты понял. Давно понял. Скажи мне правду. Скажи, что я тебе не нравлюсь. Скажи, что я серая мышь, что я не красивая. Что по сравнению с моей матерью я — полное ничтожество. Давай. Ты же смелый, ты сильный, ты ничего не боишься. Скажи, что ты меня не хочешь.

Я молчал, а она продолжала бить меня по груди. Что я мог ей сказать? "Я хочу тебя, хочу до одури, как помешанный и озабоченный малолетний недомерок с постоянным стояком в твоем присутствии"? Марианна вдруг закрыла лицо руками и отвернулась к окну:

— Ненавижу. Ненавижу, — так отчаянно и разочаровано, что я сам не понял, как резко привлек ее к себе.

— Дурочка. Маленькая, глупая дурочка. Ты — красавица. Ты — чудо. Ты — ангел. И еще ты сегодня обещала, что никогда не сможешь меня возненавидеть.

— Я не хочу быть ангелом, — прорыдала Марианна, — я хочу быть твоей, слышишь? Я просто хочу быть твоей.

Стиснул челюсти, стараясь успокоиться. "Хочу быть твоей… твоей… твоей". Мне никто и никогда такого не говорил. Чаще всего — "Хочу, чтобы ты был моим".

— Ты сама не понимаешь, что говоришь. Это пройдет. Это юношеская увлеченность. Гормоны. Переходный возраст. Поверь, все пройдет.

Я укачивал ее, мысленно стараясь отвлечься, абстрагироваться, но она вдруг оттолкнула меня:

— Я не ребенок. Не ребенок. Я знаю, чего хочу. А ты? Тебе все равно. Даже если я буду с кем-то другим. С Майклом, например, ты даже не заметишь. А знаешь, это хорошая идея, — прокричала сквозь слезы, — Почему бы не позволить ему? Он хотя бы не видит во мне малышку.

И меня сорвало. Мгновенно снесло все тормоза. Словно полетел под откос. Контроль к чертям собачьим. Вдребезги. Набросился на ее рот и застонал. Невыносимо вкусно, аж скулы свело, и язык коснулся ее языка, помедлил и ворвался в рот, лаская небо, десны, переплетаясь с ее в диком танце сумасшествия. Отвечает несмело, задыхается, а меня раздирает от этой робости, наглею и зверею. Еще. Глоток. Я же смогу остановиться? Мне мало. Ничтожно мало. Впиваясь пальцами в ее затылок, привлекая к себе еще ближе, задыхаясь и глотая ее дыхание. Момент просветления, как всполох молнии. Попытка удержать контроль, поймать за ускользающий изодранный шлейф… и мимо. Сквозь дрожащие пальцы. Проклятье.

— Нельзя. Пойми, тебя нельзя быть со мной.

Но она уже меня не слышала. Голые эмоции. Ослепительные. Голод в чистом виде, только он способен настолько свести с ума. Она целовала меня сама, цепляясь за мои плечи, впиваясь в волосы, кусая мои губы, и я дрожал, как в лихорадке. Блядь. Кто кого соблазняет? Пытаясь оторваться, отстранить. Сейчас. Остановиться. Если позволю зверю сорваться, будет поздно для нас обоих.

— Ты будешь жалеть, — обхватил ее лицо руками, — ты будешь об этом жалеть и проклинать меня.