Чувствовать как останавливается, потираясь о гортань и снова поршнем вбивается в рот, стискивая мои волосы на затылке, а меня разрывает животной похотью дикостью такой же неконтролируемой и я жадно сжимаю его мошонку пальцами, царапая ногтями, давая ему возможность скользить по шершавости языка и сходя с ума от каждого его стона, принять сильно глубоко впиваясь в его грудь ногтями и изнемогая от нахлынувшей волны возбуждения. Язык чувствует каждую скользящую вену и меня ведет от грязных картинок, в которых его член вдирается в меня глубоко и больно. Как когда-то… когда мы были вместе. Я вижу себя опрокинутой навзничь на столе, стонущей от нетерпения. Подняла на него затуманенный взгляд и … и словно ощутила, что он видит тоже самое, что и я. Отдать эти картинки ему… себя распластанную с задранной одеждой и его бешено вбивающегося в мое тело, удерживающего мои ноги за щиколотки, разведя их в разные стороны…

И вдруг он резко поднял меня на ноги, придавил к себе, сжимая мою руку на своем члене, глядя в мое раскрасневшееся лицо своими бешеными глазами.

— Убьююю….узнаю кто и убьююю…

Закатил глаза дергаясь всем телом, выстреливая мне в ладонь горячим семенем, запрокинув голову, скалясь как дикий зверь. Задыхается, выплескивая из себя гортанные стоны.

Тяжело дыша смотрит мне в глаза, скривившись, словно сжигая меня тоской и разочарованием.

— А та сука была права… ты…

Схватил за горло, протащил через всю залу и вдавил в стену.

— Кто? Отвечай кто приходил в монастырь? С кеееем? Я же следил… за каждым шагом. За каждым вздохом!

Я мотаю головой, продолжая хватать его за руки, чтобы уменьшить боль, уменьшить давление на шею.

Он не договорил, оттолкнул от себя так что ударилась головой о стену и чуть пошатнувшись поползла вниз по стене.

— Не оллой тебя, а девкой продажной на пристань.

А мне закричать от обиды хочется, взвыть… проклятое пойло бушует в венах и сводит меня саму с ума. Униженная, с распаленной плотью, оглушенная своим же желанием и ничего не соображающая.

— На конюшне будешь. Подальше от меня. Подальше от дома этого. Вон пошла. Убирайся… Вооон! Пока я тебя не отправил на костер.

Он сдержал свое слово. Герцог Ламберт был на редкость честным человеком, хотя в отношении того человек ли он я не была уверена с самой первой встречи. И за время своего пребывания в замке поняла, что в этом были не уверены и другие. То, как они все смотрели на него, как склоняли головы едва он появлялся и не осмеливались поднять на него взгляд. Стоило Моргану заговорить и смолкали все голоса, воцарялась тишина, как будто они боялись… смертельно его боялись. В свой первый день на конюшне я поняла, что это далеко не самое худшее, что могло со мной произойти и в какой-то мере находиться подальше от герцога и его бешеного нрава намного лучше, чем мозолить ему глаза, пребывая в замке. И все же внутри саднило этим едким разочарованием, этим пониманием, что меня намеренно унижают и тыкают лицом в грязь, чтоб я и в самом деле ощутила себя полным ничтожеством… И пусть я не Элизабет Блэр… но Моргану Ламберту удалось пробудить во мне это ощущение собственной никчемности, как и невыносимое влечение которому нет ни единого объяснения, кроме одинаковой внешности с моим мужем.

Работе меня учил пожилой конюх Шварц. Он напоминал мне гнома Ворчуна. Не потому что был мал ростом, а скорее выражением лица, большим носом-картошкой с сизыми венами на кончике. Его глаза слегка косили и очень маленькие круглые очки придавали вытянутому лицу еще больше забавности. Седые волосы щеткой торчали из-под великоватой потрёпанной шляпы, похожей на колпак, а башмаки с чуть загнутыми носками дополняли образ, как и хромота на одну ногу. Я бы назвала его безобразным, если бы не его уважительное отношение и какое-то внутреннее благородство. Я думала, что этому миру оно совершенно чуждо. Шварцу помогал молодой парнишка Оливер. Не знаю сколько ему лет, но он моложе меня самой… точнее моложе Элизабет, а меня и подавно. Огромного роста, похожий скорее на гориллу, а не на человека, светло-соломенную гориллу под два метра ростом, обросшую мышцами, с широченными запястьями, бычьей шеей и тяжелой поступью. Его квадратное лицо, с тяжелым подбородком было очень добродушным, а светло-голубые глаза светились каким-то внутренним огнем, не подвластным пониманию. Едва он меня увидел, как его покрытые юношеским пухом щеки, покрылись румянцем.

— Что уставился? Иди займись Ураганом, он вчера колючку загнал в ногу.

Парень беспрекословно послушался и тут же ушел в соседнее стойло.

Рядом с лошадьми Шварц преображался, его неопределенного цвета глазки начинали светиться и гореть ярким пламенем, он со страстью и азартом рассказывал мне о каждом питомце, описывал какими болезнями они переболели, сколько им лет и когда и у кого день рождения. Каким образом попали к герцогу и кем были их родители. Миша обожал лошадей, мы часто ездили на ипподром, и он научил меня верховой езде. Конечно, я не была в этом профессионалом, но влезть в седло могла.