Мне удалось уговорить его сесть в такси и поехать со мной в больницу. К маминой знакомой. Пожилому наркологу Валентине Степановне Черенковой. Когда-то я давала ее координаты своему бывшему мужу, мама рассказывала, что он таки обратился за помощью, и, судя по результатам, она смогла ему помочь. Но Серого тут же госпитализировали, он был в ужасном состоянии. С многочисленными переломами, с неправильно сросшимися ребрами и гангреной на израненной ноге. Ногу удалось спасти, удалось даже привести его самого в человеческий вид. Именно тогда Серый мне рассказал, как Руслан казнил его и закопал живьем. Полуживого Серого отрыла свора бродячих собак. Они искусали его и выдрали кусок мяса с ноги и с руки. На руке повредилось сухожилие, и она перестала сгибаться и разгибаться в кисти, а пальцы застыли в скрюченном виде. Рана на ноге долго не заживала, а потом загноилась. Но Серый боялся идти в больницу, чтоб его не нашел Руслан, да и денег у него не было. Покаялся мне во всем, что совершил, и молил меня простить и никогда не рассказывать мужу, что он жив.

Нет, я им не занималась. Я просто перечисляла деньги Валентине в память о том, что когда-то он все же был верен Руслану, а еще, наверное, из бабьей жалости, на которую не способны мужчины. Жизнь и так его наказала сполна.

Адрес Серого мне дала Степановна. Хвалила его, рассказывала, как он работает в церкви за кусок хлеба, а в больнице одной рукой починил все тумбочки. Хороший парень. Оступился и упал на дно. Да, подняться уже вряд ли сможет, но он ползает и не сдается. Делает доброе дело. Раскаяние, искреннее и глубокое, на него мало кто способен. Но именно оно творит чудеса, и самые добрые поступки совершаются именно из раскаяния.

И сейчас я сидела напротив Серого, который чертил для меня схемы на тетрадном листе, зажав пальцами левой руки простой карандаш. Вблизи он уже напоминал себя прежнего и отличался от того жалкого существа, которым я тогда его нашла.

— Я не особо хорошо помню особняк Зарецкого. Я приезжал туда всего несколько раз. А вот на даче, которую он сейчас реставрирует, мы с Ларисой часто бывали. Ремонтом занимался ее отец, он был правой рукой Зарецкого, и ключи были у него. Лариса их стащила, и мы там… ну сама понимаешь. Кололись мы там и кайфовали. Никто б не нашел. Так как не посмели бы сунуться на генеральскую дачу.

— Я думала, он строит новый особняк. Слышала, как об этом говорили.

— Нет. Не строит. Дача старинная, принадлежала одному помещику, то ли графу, то ли князю. Зарецкий ее выкупил, и реставрация затянулась на долгие годы. Сейчас он ищет нового дизайнера. Вроде как думает перебраться туда жить. Модно нынче за городом.

— Как хорошо ты осведомлен.

— Осведомлен. Газеты читаю.

Потом вдруг уронил карандаш и пристально на меня посмотрел.

— Ты не представляешь, куда ты лезешь. Не представляешь, насколько омерзителен этот человек и на какие низости способен.

— А ты представляешь?

— Представляю. Я видел… видел такое… иногда мне кажется, что это героиновый бред. Но чем больше времени проходит, тем больше я понимаю, что это реальность. И я мог помешать… я мог это остановить и не стал. Я трусливо молчал и молчу до сих пор.

Он закрыл лицо обеими руками. Пальцы правой застыли в одном положении и не сгибались, как и кисть. Но меня сейчас не сжигала жалость… скорее, интерес и ощущение, что вот оно… то, что говорил Андрей. Я где-то совсем рядом.

— Что ты видел? О чем молчишь?

— Не спрашивай…

— Расскажи, тебе станет легче.

— Не станет. Меня даже исповедь не спасла.

— Я не священник, конечно, но иногда людям нужно как можно больше говорить о том, что их сжирает.

— Чем больше я об этом говорю, тем сильнее чувствую себя ничтожеством, и мне хочется умереть… а это грех.

Закричал и вскочил с табурета, отошел к окну, прислонился к стеклу лицом. Сзади он выглядел сгорбленным стариком.

— У Зарецкого была одна слабость… маленькие несовершеннолетние мальчики. Из военной школы-интерната, над которой он взял шефство. Мы тогда были с Лариской под кайфом. Я отошел первым, и мне жрать захотелось. Начал пробираться на кухню. Услышал детский плач и мужской голос. Он привозил их на дачу и…и насиловал их. Мальчиков из интерната. Держал там по несколько дней… заставлял делать всякие мерзости, потом угощал сладостями, и их увозили. Одного… того, с которым я увидел…увидел эту тварь, увезли мертвым. Монстр замучал несчастного ребенка… а я промолчал. Я струсил. Знал, что он везде меня достанет. Наркота помогала забывать все, что видел… но теперь. Теперь голос этого ребенка сводит меня с ума. Понимаешь?

Обернулся, и я увидела, как по его лицу текут слезы.

— Я еще большее чудовище. Равнодушие страшнее любого стихийного бедствия и геноцида. Благодаря ему совершаются самые жуткие преступления.

Я слушала его, тяжело дыша… С трудом произнесла слова утешения, пытаясь подавить ощущение гадливости и омерзения. Но в то же время понимая, что это самая ценная информация из всего, что мне повезло бы узнать. Вряд ли я сама бы нарыла нечто подобное. И это чудо. Это самая настоящая удача.

— Ты…ты можешь загладить свою вину. Помоги мне проникнуть туда, сведи с нужными людьми, и, если я найду компромат, Зарецкий больше никогда и никого не обидит.