Обычные смертные были носителями самых разноцветных фантазий, эмоций, воспоминаний. О чем только они не думали во время агонии, пока я пожирал их жизнь и сознание, а поодаль стояли мои соплеменники и ждали моего знака, чтобы наброситься всем вместе. Было ли мне жаль свою жертву? Нет. Кто вздумает жалеть свою еду? Это иерархия. А я в ней главенствую. Они созданы, чтобы насыщать меня во всех смыслах этого слова. Презренны и ничтожны. В отличие от своих собратьев, я не брал в свою постель смертных женщин. Я не жрал там, где трахаюсь. Мухи отдельно, котлеты отдельно. Трахал я полукровок и чистокровок, а жрал людей. Моему примеру следовали немногие. Кто-то любил совместить трапезу вместе с сексуальным удовольствием. Для меня же люди были слишком ничтожны для плотских утех, слишком вонючие и грязные. Как можно трахать еду? Вы бы засунули свой член в пиццу или кусок стейка? Хотя я знавал бессмертных женщин с радостью запихивающих себе во влагалище или анус огурец или початок кукурузы…За неимением толстого, бугристого члена ликана рядом.
Мой первый хамр был пареньком моего возраста. Я загонял его в лесу один, сопровождаемый тренером и советником вместе с моей небольшой свитой, но они не вмешивались…просто шли следом. Это был первый раз, когда я завалил человека на спину, придавил лапами и заглянул в лицо, полное ужаса и боли. Он плакал, и я слизал его слезы, а потом впитывал все его эмоции и воспоминания о мертвой матери. Он все время спрашивал про себя – встретится ли он теперь с ней… и я мысленно обнадежил его, ворвавшись в его мозг своим твердым «да». А потом…потом он стал просто моей первой добычей.
И они все боялись меня, именно потому что я получал наслаждение, потому что наслаждался не только их плотью. Я казался им мерзким и конченым моральным уродом, который, прежде чем сожрать, впитывает агонию жертвы…Но никто из них не понимал – я не только наслаждался, я учился и видел то, чего не видят они.
Инициация эскам происходила каждый год. Сотня распределялась между правящей династией, к концу года от них останутся лишь единицы и появятся новенькие. Привычная церемония, которая обязательно увенчается вкусной трапезой – десятком бракованных хамр, которых мы загоним ночью, когда луна зальет своим мертвенным светом землю. А после этого я буду долго и безжалостно трахать одну из своих наложниц, поливая спермой ее лоно, тело или глотку…
А потом произошел п*здец вселенского масштаба, и я понятия не имею, какого хера он на меня обрушился так стремительно. Лишь при одном взгляде на эскаму, на жалкую, дрожащую от ужаса, презренную эскаму с прозрачными голубыми глазами и волосами цвета липового меда. Мое отражение трепетало в ее расширенных зрачках, а пухлые, влажные губы приоткрылись….и у меня, бл*дь, затрепетали ноздри от ее запаха…вместе с ослепляющей волной яростного презрения к той, что заставила все тело вздрогнуть от мощнейшей волны адреналина.
Мотылек…Смертная…Никто…
– Ты! Ты отнял у клана добычу! Ты нарушаешь все законы стаи! Если бы я не знала тебя, сын…
Она действительно меня знала, пожалуй, больше, чем кто-либо другой. Единственный выживший сын, которого мать боготворила. Но у каждого в нашем клане есть свое место и каждый это место знает, как бы сильно я ее не любил.
– Значит я так решил!
Взгляд на Архбаа из-под нахмуренных бровей и снова в окно. До полуночи еще восемь часов. У меня есть время встретиться с королем вампиров и решить самую важную проблему нашей династии, проблему горных оборотней в целом – как избежать обращения после полуночи и до самого утра, как контролировать своего зверя и перестать быть вечным заложником луны. Ради этого мой клан спустился с гор – за иной жизнью. Ради этого мы готовы соблюдать законы братства вампиров, господствующих в мире людей. Но любому господству рано или поздно приходит конец. Архи пришли к смертным, и теперь здесь кое-что точно изменится.
– Не много ли решений в пользу обычной смертной, сын?
Я не знал и сам, почему не дал им загрызть добычу…не смог. Представил, что ЕЕ запах исчезнет, и должен был вмешаться. Это сердце, крохотное человеческое сердце колотилось с адской силой. Нет, это не вызвало во мне жалости. Будь на ее месте кто-то другой, я бы даже не стал думать и единожды. Но это была ОНА. Мотылек. Человеческая девочка с васильковыми глазами и длинными, как у куклы, ресницами, такими длинными, что в них путались бледные лунные лучи, освещая самые кончики, осыпая золотистой пыльцой ее белую кожу. Настолько белую, что она кажется почти прозрачной и мне…а точнее, моему волку видна каждая венка, и я слышу пульсацию ее крови. И это самый сладкий звук из всех, что я слышал – движение жизни в человеческой плоти. В ее плоти. Плоти, которая будоражила зверя совсем не так, как он к этому привык.