– Вначале обоснуешься, потом зарегистрируешься в областном центре. Там тебе бумажку дадут о госрегистрации, потом можно и к куму на поклон. Чего-нибудь принесешь, и гляди, и допустит к свиданию. Но не просто будет…он же не муж тебе?

– Не муж…

Вся краска к щекам прилила.

– Та ладно, краснеет она. Муж, не муж. Какая разница. Здесь они все теперь мужья. Работать где будешь?

– Пока не знаю…

– А что умеешь?

– Языки знаю. Английский, французский, испанский.

– Ну такое…кому оно здесь надо в этой мухосрани. Шить могешь?

– Могу. Мама когда-то научила. И шить, и кроить могу, и эскизы делать.

– О-о-о, отлично. Я тебя на швейную фабрику засуну. Я там на кухне работаю. Григорьевне с Остапычем в цех. Возьмут за милую душу. Девчонок в школу оформим, малого в сад. Ничего. В этой мухосрани не так все и паршиво. Жизнь закипит. Вот увидишь. Выше нос. За что сидит твой?

– Не знаю…

– Статья какая?

– Не знаю.

Выдохнула.

– Вот вы, молодежь, ни хрена не знаете, а от статьи зависит – дадут свиданку или нет. Если он людоед какой-то, хрен вам, а не свиданка.

– Не людоед…наверное.

– Ясно. Имя мне потом скажешь, я сама все узнаю. Вот любовь зла, полюбишь и козла.

Она чай допила, пристроилась на нижней полке и очень скоро уснула. А я не могла уснуть. Смотрела, как поезд едет, то укрывала девочек, то малыша своего.

Утром на остановке Валя сбегала на перрон, притащила тортик и лимонад. Она вообще какая-то очень подвижная была. Везде бегала, со всеми дружила, со всеми о чем-то договаривалась. Тортик ей какой-то знакомый подогнал, а лимонад в кафе выкупила за копейки.

– Моего везде знают. Он у меня известный. Думаю, ты не в курсе…потом все узнаешь и разбираться будешь.

Дорога заняла около трех дней. Долго простояли на одном из вокзалов, потом пересаживались на другой поезд. Если бы не Валя, могли и не попасть. Она и билеты достала, и всех растолкала.

Ей даже удалось для нас выбить купе в начале вагона.

– В самом жирном месте. – сказала она и рассмеялась.

Когда в город приехали, я поняла, что городом это место назвать можно с огромной натяжкой. Высоток нет, максимум трехэтажки и частные старые домики. Покосившиеся заборы.

Нас довез в село какой-то мужик, который встречал Валю. Оказалось, это тот самый Остапыч с фабрики. Мы доехали на его жигулях до двухэтажного дома.

– Так. Пошли со мной. Сейчас расселишься. Ключи у меня есть, а завтра я обо всем договорюсь. Все равно там никто не живет. Григорьевна померла год назад, ее дочка с мужем уехала поближе к цивилизации. А тут и холодильник есть, и стиралка. Все осталось после Григорьевны, царствие ей небесное. Идем.

– Неудобно как-то. Чужая квартира и…

– Неудобно ей. На вокзале спать удобней будет? Идем!

Остановилась возле синей выкрашенной двери, но прежде чем открыть, постучала в дверь напротив, откуда доносился звук перфоратора.

– Колька, суко! Как же ж ты затрахал сверлить! Уезжала – сверлил, приехала – сверлит! Ты что, тут собрался Канары забабахать? Потарахти мне еще! Если Васька из-за тебя не спал днем, я тебе яйца откручу!

– Валька, то ты?

– То я! Хватит сверлить, грю!

– Та уже все. Закончил.

Повернулась ко мне, подмигнула, открыла дверь.

– Входи. Тут все скромно, но чистенько. Для жизни пригодно. Григорьевна баба была аккуратная, за порядком следила. И коврики у нее, и ложки с вилочками, и кастрюли начищены. Все тут осталось. Так что все у тебя есть. А чего не хватит, мы найдем и принесем. Правда, сюда ее кот повадился ходить – Кутузов. Глаза одного нема. Она как померла, год почти прошел, а он все ходит, орет под окном. Скучает по ней. К нам ни к кому не идет. Ты его, если чего, веником. Он веника боится.

Я вдруг резко ее обняла за шею, и слов не осталось. Только слёзы.

– Спасибо вам, тетя Валя. Спасибоо. Никогда вашей доброты не забуду.

– Та ты чего! Перестань! Доброты! Я еще та стерва…Но хороших людей люблю. Людям помогать надо. Так мать моя говорила. И всегда права была. Я это только с возрастом понимать начала.

Ты давай, обживайся. А утром на фабрику пойдем и в областной центр. Как бумажки все получишь, можно и к куму.

– А кто такой…кум?

– Понятно…кум – это та сволота, которая мужика твоего мордует, а с тебя бабло тянет. Но от той сволоты все зависит. Начальник оперчасти. Афанасьев Андрей Петрович. Та еще гнида. Завтра схожу к нему все разузнаю…

– Значит так. Свиданку пока не разрешает. Новенький он…ну и наворотил кой-чего.

Меня эти слова убили, наверное, я бы так и сползла по стеночке, внутри все замерло и заледенело. Как будто ржавыми ножницами очень хрупкую и нежную надежду изрезали.

– Так, ты чего? Смотри, как побледнела. Я ж сказала – ПОКА.

Валя усмехнулась и поправила очки.