– Один богатый и влиятельный шейх обожал породистых необъезженных лошадей. Ему привозили их из разных концов света. Он укрощал их. Однажды ему привезли прекрасную белоснежную кобылу с длинной гривой, красивым поджарым телом, стройными ногами. Она была украдена у самого царя. Одна беда была с той кобылой – она никого к себе не подпускала. Шейх и вкусно кормил ее, и лупил, и пытался вскочить на нее силой, но кобыла никак не поддавалась. Многие хотели выкупить эту кобылу, сам царь мечтал вернуть ее на родину, но шейх был непреклонен. Он перестал есть и спать, он грезил и бредил этой кобылой. Наказывал ее, оставлял без еды и воды, снова бил кнутом…никак. Но однажды вдруг что-то изменилось. Кобыла подпустила к себе шейха и позволила себя погладить…потом еще и еще. Позволила на себя сесть один раз, другой. По началу шейх пришел в полный восторг. Он не отходил от кобылы, а она все больше и больше позволяла ему себя укрощать, пока не стала совершенно покорной. И шейх вдруг понял, что ничего особенного в этой кобыле нет, она ничем не лучше других его скакунов. Она уже не казалась ему такой красивой, он начал забывать приходить к ней в конюшню, а потом ему подарили нового жеребца, и он и вовсе забыл о кобыле, а потом подарил ее царю, и кобыла вернулась на свою родину.

Самида повернулась к девушке.

– Если добыча не убегает от хищника, то он за ней не гонится. Бывает, и вовсе пройдет мимо, посчитав ее больной и непригодной к употреблению. Ты поняла меня? Или ты так же глупа, как и красива?

Девушка смотрела на старуху, ее ноздри слегка раздувались от волнения, а руки были сжаты в кулачки. Самида не сомневалась – она ее прекрасно поняла.

– Чтобы попасть обратно домой, ты должна ему надоесть! Перестань убегать!

Подошла снова к невестке и остановилась прямо напротив нее.

– Ахмад хищник…он любит охоту. Испорть ему сафари, начни поддаваться и очень скоро станешь неинтересна, а я позабочусь, чтоб в этот момент под рукой оказалась другая кобыла.

– Зачем вам это нужно?

– Я же вижу, как ты мучаешься. Я хочу, чтобы моего племянника любили, а не ненавидели. С него хватит горя. И вот…возьми.

Она протянула девушке флакон.

– Две капли перед тем, как ляжешь с ним, и ты не понесешь.

Девушка схватила флакон, и ее глаза заблестели от слез.

– Спасибо!

– Поблагодаришь, когда тебя вывезут отсюда.

«Скорее всего, в гробу вперед ногами…ведь когда ты ему надоешь, я от тебя легко избавлюсь, и никто даже плакать не будет».

Довольная собой Самида вышла из комнаты невестки, эти капли не только не дадут забеременеть, а и вовсе сделают славянскую сучку бесплодной. Старая знахарка никогда Самиду еще не подводила. Можно считать, полдела сделано.

Она не заметила, как чья-то фигура мелькнула и исчезла за углом, а потом выглянула и пробежала по коридору. Азиза проскользнула мимо комнаты молодой хозяйки и скрылась на кухне. Она попала в этот дом еще совсем маленькой девочкой, ее отдали в услужение Ибн Беям в дань уплаты отцовского долга, а попросту избавились. Отец Азизы ненавидел свою дочь, потому что мечтал о сыне. После родов он избил свою жену за то, что та родила девочку, и велел избавиться от нее. Так Азиза оказалась в доме Ибн Беев.

Ее держали в чернорабочих. Заставляли мыть туалеты, кухню. Выносить помои за хозяевами, часто били. Потом отдали в услужение Лами, но та невзлюбила симпатичную горничную и постоянно ее унижала, и травила. Пока однажды не заметила, как на нее смотрит брат Ламилы. От злости хозяйка приказала служанку избить и сослать обратно мыть туалеты.

На спине у Азизы остались длинные узловатые шрамы, и многие говорили о том, что теперь девушку никто не возьмет замуж, кому нужна такая изуродованная и безродная девка. Из-под кнута ее вызволил хозяин, остановил порку и отнес девушку на руках в пристройку для слуг, а потом сам вызвал к ней врача. Азиза слышала, как он строго отчитал Лами и велел ей убираться с его глаз долой.

– В моем доме такие приказы отдаю только я! Поняла? И моих слуг наказываю тоже только я! А ты здесь никто, чтобы отдавать подобные приказы! Знай свое место!

Хозяина многие смертельно боялись, начинали дрожать в его присутствии, а если он строго посмотрит, могли и наделать в штаны. Особенно боялись его страшного обожжённого лица и чуть приопущенного из-за шрамов глаза, взгляд казался мрачным и очень жестоким.