– НЕТ! – крикнула мне в лицо, и я опрокинул ее обратно на стол.

– Да! Ты кончила!

– И нет ничего ужаснее этого…Зачем я вам? Боже… зачем вы так жутко мне мстите? Что я вам сделала?

– Ты? Ты родилась…вот что ты сделала.

Зарычал ей в лицо и приподнял за волосы.

– Я сказал, раздень меня!

Я хотел от нее действий, хотел, чтоб она хоть что-то делала, а не лежала подо мной стонущим от презрения и боли бревном. Хотел иллюзию…и она мне ее даст!

– Потом поцелуешь меня в губы. Так, как будто тебе это нравится.

Отрицательно качает головой, и я хватаю ее за волосы с адской силой.

– Не заставляй меня применять силу и быть грубым с тобой, не зли меня, Аллаена. Давай расстегивай рубашку. Вот так. Сделай мне массаж. У меня болят мышцы…разотри мне спину.

Эти тонкие и нежные пальцы расстегивали на мне рубашку, и я видел на ее лице пугливое удивление моим новым шрамам. Да, сучка, твой отец искалечил мне и тело, и душу. И ты слишком легко расплачиваешься за его грехи.

Мое тело замирало от легких прикосновений ее рук, я растекался от дикого удовольствия. У нее горячие и нежные ладони. Она мнет мою кожу, и меня выворачивает от желания, чтобы прикасалась еще и еще.

– Целуй…я хочу твои губы.

Никогда не хотел…Ни разу в своей жизни. А сейчас захотел. Мне нужны были ее сладкие губы. На моем теле. Но вместо касания рта ощутил прикосновение лезвия к самому боку.

– Или отпусти меня, или я зарежу тебя!

Всклокоченный после пыток, в перерыве между ними, когда только что держал головой под водой одного из слуг и считал секунды, пока тот корчился и метался, задыхаясь и захлебываясь, все еще безрезультатно, сейчас смотрел на нее и буквально слышал рев своего зверя. Как же ему хотелось в эту секунду забыться, чтобы какие-то мгновения снова поверить, что это его девочка. Смотреть на нее, как на глоток воды, и знать, что эта вода отравлена самым смертоносным ядом, и каждый глоток не утолит жажду, а разъест его внутренности серной кислотой.

Золото ее волос манило, дразнило, сводило с ума. Раздразненный чужой кровью, взбодренный, возбужденный до предела он смотрел на свой суррогат издалека и чувствовал, как его затягивает в это болото, как сжирает грязная, черная бездна его плоть. Он испытывает к ней обратную сторону любви, какую-то безобразную тягу, словно вывернутую наизнанку, черную, грязную замешанную на презрении и ненависти. Как будто его лебедь выкрашена в черный цвет, ее отражение в мутной заводи.

У. Соболева. «Падение Хана»

Я сжимала нож с такой силой, что у меня побелели костяшки пальцев. Сейчас ударю, и все закончится. Вот сюда между лопатками, пусть лезвие достанет до самого сердца. Интересно, он сдохнет сразу или…будет умирать в жуткой агонии? Я успею сбежать? Меня выпустят из этого дома?

Резко обернулся, и я соскочила на пол, продолжая сжимать рукоятку так сильно, что, казалось, мои пальцы сейчас врастут в слоновую кость в виде льва. Как жутко сверкают черные глаза араба, сколько в них бешеной злобы и какого-то азарта, словно он только что увидел нечто возбуждающе ошалелое. Он делает шаг ко мне, тяжело дыша, и я опускаю взгляд вниз на его штаны в паху – они топорщатся, и под ними виден его огромный орган, как обтянула его черная ткань. Разве после секса у них…у них не бывает передышки. Почему он снова возбужден. Я не позволю…нет. Он больше ко мне не прикоснется!

– Не подходи! – закричала, впиваясь в сталь двумя руками и пятясь назад. От отчаяния дрожит и трепещет все тело, мне страшно, мне дико, и я ненавижу нас обоих за то, что только что испытала с ним. Потому что с насильником и садистом не может быть никакого удовольствия, потому что он изничтожает мою душу, он рвет мое тело. А сегодня…сегодня меня ослепило нечто похожее на обморок, нечто настолько пронизывающее, что мне захотелось умереть, и от этого мой стыд, моя ненависть стали еще ярче. Потому что я знала, что это был мой первый в жизни оргазм…но не этому монстру я хотела его подарить. Не для него…боже, как же это унизительно стыдно.

– Подойдешь, и я тебя зарежу!

Скалится и все равно идет на меня, голый по пояс, весь исполосован шрамами, белесыми полосками и скукожеными рытвинами от ожогов. Это выглядело ужасно, и в голове промелькнула мысль – кто мог с ним такое сделать? Какую чудовищную боль испытал этот человек. Мелькнула и пропала…потому что он сам чудище и причиняет такую адскую боль мне самой и не только мне. Все в этом доме боятся его.