Он высунул член и снова глубоко вошел в меня на всю длину очень резким толчком. Его головка входит больнее всего, она огромная, и мне кажется, какая-то бугристая, как и весь член. Я вскрикнула от боли, от отчаяния и тихого ожидания, когда это закончится. Стиснула зубы, и мне показалось, что все мое лицо онемело от того, как я сдавила десна и сжала руками стол за край. Ахмад меня не жалел, не так, как в прошлый раз…в этот вообще не было никакой жалости, и мои слезы, мои стоны боли его не разжалобили. Он двигался все быстрее и хаотичнее, как животное, как ненасытный и голодный зверь, с рычанием и срывающимися стонами.

Как же больно, слишком больно, все горит огнем, все напряжено до предела. Я уткнулась лицом в столешницу, тихо плача, очень тихо, чтоб не разозлить его еще больше. Толчки стали еще яростнее, и я не удержалась – принялась извиваться, вырываясь, пока он не сдавил мою талию и не втиснул меня в стол за голову. Его грубые руки держали меня очень сильно, заставляя быть неподвижной. Он пристроился сверху, вдавливая меня всем телом, и двигался на мне с адской силой. Эти толчки казались невыносимыми, как будто внутри меня огромная палка, и она перемешивает мне внутренности. Неровная палка, с зазубринами и жуткими буграми. Она словно нарочно такая большая и ужасная, чтоб причинить мне максимум боли.

Я кричала и всхлипывала, а он рычал, заглушая мои жалобные стоны, ревел, как животное. Кончал он снова очень бурно, внутри моего тела, с громким гортанным криком.

– Мать твоюююю….

Содрогаясь всем телом, наваливаясь еще сильнее. Так тяжело, что я начала задыхаться от его веса. Потом резко вышел из меня, я услышала звук застегиваемой ширинки.

– Давай одевайся, и чтоб через десять минут была внизу.

И вдруг резко поднял меня со стола и развернул к себе. Долго смотрел мне в лицо и неожиданно провел по моей мокрой щеке костяшками пальцев.

– Ты красивая сука. Моя сука. Запомни это очень хорошо. Твои слезы — это самое лучшее, что я видел в своей жизни.

Лизнул мою щеку, а я вздрогнула и опустила веки.

Ноги еле держат, и я буквально вот-вот рухну на пол.

– Сегодня на ужине будут гости, так что оденься, спрячь волосы, и я жду тебя внизу. Завтра тебя начнут учить всему, что должна знать жена эмира.

Очень хотелось проорать ему в рожу «Будь ты проклят», но я медленно выдохнула, чувствуя, как по ногам течет его семя, вызывая еще больше отвращения. Теперь мне не хотелось умереть – теперь мне хотелось убить его! Убить, освободить Рамиля и сбежать вместе с ним, когда его проклятого отца больше не будет!

Я чувствовала себя пешкой в его игре. У меня было такое ощущение, что это кратковременная роль, после которой будет феерическое окончание спектакля без хэппи-энда для меня. Но с момента, как я положила нож на стол и надела великолепный дорогой наряд, стоимость которого имела шестизначное число на бирке, прошло целое столетие… И я постоянно думала о словах Зимбаги. Но не в том ракурсе, как она хотела… Я думала о том, что легче бежать от прирученного зверя, чем от обозленного и натасканного. Пока одевалась, Хан сидел в кресле и оценивающе смотрел на наряды, которые надевала на меня Зимбага. Коротко и отрицательно. Каждое из платьев было вышвырнуто на пол. Пока он не кивнул и не встал с совершенно равнодушным видом, и не покинул комнату, а меня расчесали, наложили легкий макияж и наконец-то позволили посмотреть на себя в зеркало. Я испытала шок.

У. Соболева. «Невеста для Хана»

В тот вечер я вернулся домой почти ночью. Специально торчал допоздна в офисе, чтоб заморить себя до такой степени, чтобы на нее сил не осталось. Чтобы не прийти к ней, чтобы….да, чтобы не разорвать ее снова и снова.

Я в дом вошел совершенно бесшумно. Тысячи тренировок в Японии не прошли бесследно. После того, как я год не мог спать по ночам и корчился от фантомных болей и ужаса, друг отца Хаким отправил меня в Японию, в один из монастырей. Усмирять дух и плоть, усмирять боль в сердце и в душе, усмиряя боль в теле. Искусство ведения боя, техника самурая. Я изучал его несколько лет и каждый год ездил к своему наставнику и учителю брать новые уроки и практиковаться в опыте.

Под моими ногами не скрипит пол, мои движения почти всегда совершенно бесшумны. Моя чуткая охрана не всегда замечает мое появление. Я знаю, как они называют меня между собой – Шабах (Призрак). Мне насрать. Пока они кланяются в мои ноги, целуют мою руку и подставляют свои спины, защищая меня, пусть называют, как хотят.

Я услышал ее голос…сразу. Несмотря на то, что она говорила шепотом, и я не мог разобрать ее слов, все равно услыхал. Направился туда и..обомлел. Они были там. Она и мой сын. Стояли у стены, и она вешалась к нему на шею. Она обнимала его и тянулась к его губам, умоляя, а его руки впились в ее талию. Ярость была адской, выжигающей все, как серная кислота. Просто смерть была бы слишком ничтожной для них, слишком простой. Эти руки, эти проклятые губы на теле моей…моей сучки. Только моей. Мой сын только что посягнул на мою собственность, посмел коснуться, посмел трогать губами, посмел вообще смотреть на нее без хиджаба. Ревность настолько мощная охватила все мое существо. Я не испытывал ничего подобного никогда в жизни. Ничего настолько ослепительно болезненно черного.

Я убью его!