– Да пусть говорят. Не будь ты моей сестрой, пусть хоть всем коллективом дружно отымели. Но ты носишь одну фамилию со мной, и я не потерплю, чтобы ее трепали и склоняли.

– Ай-яй-яй, какие мы. Само благородство. А мне по фиг, что ты там думаешь и чего хочешь. Захочу – сама дам всему коллективу. Одновременно.

– Да я и не сомневаюсь. Генетика у тебя такая – блядская.

– Да уж какая есть. Не такая правильная, как у тебя. Да пошел ты, аристократ хренов.

– Еще раз возле Бегемота увижу – голову откручу.

– А не возле Бегемота? М-м-м? А возле кого-то еще не открутишь? Ты всех бьешь. Всех, кто ко мне приближается.

Она вдруг на полном ходу распахнула дверцу машины, и я, схватив ее за майку, дернул к себе, едва справляясь с управлением.

– Отпусти, урод! Никуда я не поеду! Отвали!

Найса била меня и царапалась, как дикая кошка. Машину занесло в кювет, и она завалилась на бок, с надсадным скрипом царапая бочиной по асфальту, высекая искры.

– Найса-а-а! – дернулся к ней, развернул к себе, леденея от ужаса, что пострадала.

А она улыбается, дрянь, размазывает кровь по подбородку и улыбается. Чокнутая. Синие глаза лихорадочно блестят. Темные, глубокие. Вытер пальцами кровь с ее подбородка.

– Цела, Бабочка? – с облегчением, тяжело дыша.

Кивает, трогая языком разбитую губу. А меня колотит от мысли, что могла покалечиться. Пока машина переворачивалась на ее сторону, я за секунду чуть не обезумел.

– Нигде не болит?

– Тебе какая разница? – полезла назад, чтобы выбраться через заднюю дверь, а я стиснул челюсти, глядя на обтянутые узкой юбкой ягодицы и стройные ноги без колготок.

Пока сам вылезал из кабины, понял, что эта сучка давно уже вылезла и рванула к дороге ловить попутки. Смотрел, как идет вдоль трассы, виляя бедрами, затянутыми в черную кожу, и скрежетал зубами. Потому что мне хотелось завернуть ее в свою куртку с головой, чтоб ни одна тварь не смотрела на нее в таком виде. Не смела своей похотью пачкать МОЮ бабочку. Только Бабочка… все же не моя. И мне за это хочется ее убить. От мысли, что рано или поздно она все же будет с кем-то другим, мне хотелось волком выть.

Небо рассекла молния, и сорвались первые капли дождя. Я ускорил шаг, не пытаясь догнать, но приближаясь настолько, чтобы различать запах ее волос в раскаленном перед грозой воздухе. Озон и ядовитый аромат магнолий, у меня мозги плавятся от этого сочетания.

А она вдруг остановилась, как вкопанная, и я вместе с ней.

– Мад… ты видишь это? – спросила вдруг, хватая меня за руку и сплетая пальцы с моими… словно пару минут назад мы не перевернулись в моей тачке, и она не посылала меня к такой-то матери.

Проследил за ее взглядом и увидел раон с ярко-синими цветами на верхушке мыса, его ярко освещал огромный желтый диск полной луны.

– Он не цвел несколько лет. О Боже-е-е, как это красиво.

Найса неожиданно прижалась ко мне всем телом.

– Хочу туда. Немедленно! Идем! – умоляюще заглядывает в глаза.

– С ума сошла? Сейчас дождь польет. Мы там застрянем!

– Боишься? Так и знала, что ты трус.

А сама вырвала руку и понеслась через полев сторону мыса.

– Найса! Твою ж мать! Стой!

Какое там. Бежит, рассекая тонкими руками высокие стебли дикой пшеницы. Только волосы колышутся за спиной шоколадным водопадом. Красивые, густые… их трогать хочется, гладить, запускать в них пальцы. Когда-то в детстве я трогал… точнее, дергал. Так, чтоб слезы из её глаз брызгали. Потому что нравились они мне… за это я жаждал сделать ей больно. Мне же больно. Пусть и ей будет так же.

– Мадан – тру-у-ус! Боится дождя, грозы и высоты! – ее голос доносится до меня обрывками, и я снова зверею от ярости, а дождь усиливается и уже срывается частыми крупными каплями, падает за воротник на воспаленную кожу.

– Гусеница! Догоню – придушу!

– А ты догони!

Черт бы ее подрал. Я, оказывается, нехило ударился ребрами о руль, и сейчас меня простреливало болью, мешая догнать эту ненормальную. Я видел, как ярким синим пятном сверкает ее майка. Как она взбирается наверх, прыгая через ухабы. Сделал рывок, догоняя, и повалил ее на землю, подминая под себя.

– Сучка! Ненормальная, чокнутая сучка!

Смеется, заливается, глядя мне в глаза… и я чувству, как меня заражает ее весельем, адски неуместной беззаботностью, отчего ярость становится еще сильнее. А пальцы уже ее волосы с лица убирают, гладят скулы, касаются израненной губы. От мысли, что ей больно, все скручивает внутри. Целовать хочется ранку эту и до хруста ведьму прижимать к себе.

– Помнишь, как мы здесь были в последний раз? – задыхается и в глаза смотрит своими, дьявольскими.