Тишина в комнате становится почти осязаемой, каждый наш вздох звучит как раскат грома в этом напряженном молчании. Мы стоим напротив друг друга, словно два врага на поле битвы, готовые к последнему сражению. Но здесь не будет битвы. Здесь только молчание и тяжелое давление предательства. Ее мерзкого, поганого, самого омерзительного предательства. Я весь словно искупался в дерьме и в гнили, я словно испачкан нечистотами.

На лице Самиды — полная палитра ужаса и отчаяния. Ее глаза расширены, в них мерцает болезненное осознание своего положения. Видно, как она судорожно глотает, пытаясь собрать в кучу остатки своего достоинства, но ее перекошенное лицо, покрытое следами слез, выдает ее истинные чувства.

Мое же лицо, напротив, озарено холодной, непреклонной ненавистью и глубоким презрением. Я смотрю на нее не как на человека, а как на что-то отвратительное, что не заслуживает даже моего гнева. Мои глаза горят яростью, мое тело напряжено, каждая клетка моего существа отвергает ее присутствие передо мной. Хочется наступить и раздавить…только мерзок будет даже звук хруста под моими ботинками.

В этом молчании каждая секунда кажется вечностью. Воздух насыщен не только напряжением, но и горьким разочарованием — разочарованием в человеке, который когда-то был частью моей жизни, но теперь стал ее ядом. Ненависть и презрение, которые я чувствую к Самиде, наполняют каждый уголок этой комнаты, делая атмосферу почти невыносимо тяжелой.

Мы продолжаем стоять, не отрывая взглядов друг от друга, словно две статуи, обращенные в камень от интенсивности наших эмоций. Но за этой тяжелой тишиной — приговор. И она об этом знает.

Я щелкаю пальцами и в комнату мой человек вносит поднос со стаканом, передает его мне и уходит.

В момент, когда я ставлю перед ней стакан с красной жидкостью, мое действие наполнено мрачным символизмом. Жидкость в стакане словно кровь, напоминание о всех тех предательствах и лжи, которые она расточала вокруг себя. Этот стакан — последнее предложение, последний выбор, который я предоставляю ей: уйти из этой жизни так, как она сама выберет.

— Я умру…скорей всего. Но ты тоже будешь проклят и сожрешь себя сам. Думаешь ты все смог узнать? Ошибаешься! Дай мне шанс…и я расскажу тебе еще много интересного.

— Вот твой шанс. Сдохни достойно!

— Будь ты проклят, Ахмад…гори в огне!

Я не говорю ни слова, мои действия говорят за меня. Я чувствую, как каждый мой шаг отдаляет меня от той жизни, которую мы когда-то делили с ней вместе. Я хочу забыть о ее существовании как о чем-то адском и позорном, как о чем-то мерзостном за что мне всегда будет стыдно. Мои движения точны и решительны, и в этом молчаливом уходе заключена вся моя решимость и отрешенность.

По мере того как я направляюсь к двери, чувствую, как напряжение в комнате достигает апогея. За моей спиной — женщина, которая когда-то была мне близка, но теперь она просто тень, разрушенная своими же пошлыми желаниями, больной одержимостью и подлостью. Я не оборачиваюсь, чтобы увидеть ее реакцию, мне не нужно видеть ее страх или отчаяние. Все уже сказано, все уже сделано.

Дверь за мной закрывается с тихим щелчком, отделяя меня от прошлого, которое теперь будет поглощено тьмой и молчанием. Это последнее, что я делаю для нее — предоставляю выбор. Выбор, который она когда-то отказалась дать многим другим.

Я стою у окна и наблюдаю, как Самида бросается из комнаты, ее движения хаотичны и испуганы. Она бежит через двор, пытаясь сбежать от неизбежного, но я знаю, что все пути уже перекрыты. Мои люди окружили усадьбу, зная каждый ее шаг. Мое сердце бьется холодно и ровно, взгляд прикован к ее отчаянной фигуре, мелькающей между деревьями. Она пытается пробиться сквозь заросли, но каждое ее движение предсказуемо и бесполезно.

Мои люди действуют быстро и точно. Самида кричит, когда ее хватают, ее вопли наполнены ужасом и отчаянием. Она сопротивляется, пытается вырваться, но крепкие руки держат ее железной хваткой.

Я слышу ее крики даже издалека, они отдаются эхом по всему имению. Но я не двигаюсь с места. Все ее мольбы и уговоры теперь бесполезны. Она сделала свой выбор…Как всегда эгоистичный, подлый и полный желания спасти свою шкуру.

Ее ведут обратно в дом, и каждый ее шаг кажется тяжелым. Она понимает, что ее пути к бегству закрыты. Ее лицо искажено страхом, когда она проходит мимо меня, ее взгляд полон понимания того, что все кончено. Но она успевает прохрипеть.

— Ты сгниешь от боли! Сгниешь!

Самиду вывезли в пустыню, раздели наголо и закопали по самую шею в песок. Это хуже, чем закопать заживо…смерть будет страшной, долгой и мучительной. Я приезжал туда каждый день посмотреть не сдохла ли она еще…И каждый день ее медленная агония была отрадой для моей души. Просить меня о чем-то она не могла — ей отрезали язык, которым она так много лгала и изрыгала проклятия. Могла только мычать и орать. Музыка…это музыка для моих ушей.