- Ты хочешь бросить меня? В трудный момент? — спрашиваю, стараясь удержать равновесие.

- Это не трудный момент, Марат. Это конец. Ты потерял контроль. Тебе плевать на всё. Я пытался помочь, но ты не слушаешь. Ты просто пьёшь и теряешь себя.

Его слова, как нож в сердце, но я не показываю боли.

- Иди на хуй, Рустам, — говорю я, голос мой полон ненависти. - Тебя никто не держит.

Он кивает, его глаза полны разочарования и даже боли.

- Ты сам себя убиваешь, Марат. И я не собираюсь тонуть вместе с тобой. Он разворачивается и уходит, дверь закрывается за ним с грохотом. Я остаюсь один, в тишине и тьме. Выпиваю остатки виски, чувствуя, как пустота становится глубже.

Проходит несколько дней. Мне говорят, что состояние Шамиля ухудшается. Он перестал есть нормальную еду, начал грызть мел, поедать траву во дворе. Снова ходит под себя, перебирает пищей. Пытаюсь с ним говорить, но он не реагирует. Крутится вокруг своей оси на носочках, словно потерянный в своём мире.

Попытался тронуть его, но он закатывает истерику, бьётся головой о стены. Его крики разрывают мне сердце, но я не знаю, что делать. Алиса тварь исчезла из моей жизни, Рустам ушёл, Кемаль отдалился. Я один, с пустотой и беспомощностью. Пью больше, чтобы забыться, но это не помогает. Каждое утро – как новый ад. Сижу на кухне, бутылка передо мной. Глаза пустые, мысли тяжелые. Вижу, как Шамиль снова крутится, его глаза пустые, словно кукольные. Боль пронзает меня, но я не могу ничего сделать. Я потерял всё, что имел значение. Моя жизнь – это пустота и боль.

Стук в дверь. Входит няня, её лицо полное тревоги.

- Марат, что-то нужно делать. Состояние Шамиля ухудшается. Он не может так дальше. Нужно что-то делать.

Я смотрю на неё, не зная, что ответить.

- Что я могу сделать? Он мой сын, но я не знаю, как ему помочь.

Она кивает, её глаза полны понимания.

- Может, интернат – это лучшее решение. Там о нём будут заботиться, помогут ему. Здесь он страдает.

Я опускаю голову, чувствую, как слёзы подступают к глазам.

- Черта с два мой сын пойдет в интернат, — шепчу я, голос дрожит. – Пошла вон отсюда. Иди и выполняй свои обязанности. Твое мнение никто не спрашивал. Еще раз придешь – вылетишь на хер.

Она кивает и выходит, оставляя меня одного. Я сжимаю бутылку, чувствуя, как внутри всё сжимается. Мой сын, моя кровь – я не могу ему помочь. Я потерял всё. И себя, и его. Пью залпом, стараясь забыть, но это не помогает. Пустота остаётся. Она заполняет всё.

Выныриваю из марева алкоголя и вижу Мадина сидит рядом, глаза её сверкают решимостью. Я пьяный, виски разливается по венам, туманит разум.

- Марат, — говорит она, её голос мягкий вкрадчивый. - Ты сам видишь, что с Шамилем ничего не сделать. Он невменяемый. Помочь ему невозможно. Интернат – это лучшее место для таких детей, как он. Там о нём будут заботиться круглосуточно. Мы можем платить, чтобы ему было хорошо.

Я смотрю на неё, глаза наливаются гневом.

- Ты хочешь, чтобы я отдал сына? — рычу я, отталкивая её. Встаю, шатаясь, и иду к комнате Шамиля. Мадина остаётся позади, её лицо каменное. Я открываю дверь, и вижу его. Мой сын. Он сидит на полу, играет с игрушками. Но меня не видит. Меня не слышит. Его глаза пусты, как у манекена. Я присаживаюсь рядом, пытаюсь заговорить.

- Шамиль, сынок. Это я, папа. Ты слышишь меня? Но он не реагирует. Смотрит сквозь меня, как будто меня нет. Боль пронзает сердце. Мой мальчик, мой единственный сын. Почему? Почему это случилось с нами? Вдруг его лицо искажается. Он поворачивается ко мне, глаза его пылают диким огнём.

- Де Аляля, Аляля... Аляляяяя! — кричит он, кидается на меня, руки его бьют по моей груди. Я хватаю его, пытаюсь успокоить, но он не унимается. - Аляля! Аляля! Кричит снова и снова, словно это единственное, что может сказать.

Я разворачиваюсь к няне, стоящей в углу.

- Что такое Аляля? — спрашиваю, голос мой полон отчаяния. Она опускает голову, вздыхает.

- Это Алиса, — отвечает она тихо. Боль пронзает меня снова. Алиса. Это её имя, её образ. Даже мой сын не может забыть её. Она стала его кошмаром. Моим кошмаром. Она въелась как болезнь в моего сына, в меня, в это дом.

Возвращаюсь к себе, руки дрожат. Наливаю остатки виски, выпиваю залпом. Горечь обжигает горло, но это не помогает. Поворачиваюсь к Мадине, её глаза полны ожидания.

- Устрой Шамиля в интернат, — говорю я, голос мой хриплый и пустой. Она кивает, лицо полно сочувствия, но мне оно не нужно. Я себя ненавижу в этот момент. Но мне кажется что больше нет выхода, меня разрывает от ярости, боли и бессилия. Только проклятая Алиса могла достучаться до Шамиля…Как и до меня.