Я думаю — может, хватит? Просто исчезнуть. Не поэтично, не громко, а по-настоящему. Чтобы не осталось даже голоса, даже имени. Чтобы ни одна сука в этом мире не могла вспомнить, кем я был. Раствориться. Как будто меня никогда не было.

Потому что больше меня никто не зовёт.

Потому что больше меня никто не ждёт.

Потому что впервые за всю свою чёртову жизнь — я не отец. Не муж. Не враг. Не кто-то.

Я — никто.

Я шепчу имя. Только одно. Только её. Только ту, что всё ещё стучит в моей крови даже тогда, когда сердце бьётся медленнее, чем должно.

Анита.

Не «дочка». Не «малышка». Не «моя радость». Просто — имя. Как заклинание. Как нож. Как то, что я вдавливаю себе в горло, чтобы не сдохнуть.

Больше нет молитв. Я не молюсь. И не верю. Ни в Аллаха. Ни в Бога. Ни в справедливость. Ни в чудо. Я выжег это всё, когда хоронил жену. Когда искал ребёнка. Когда стоял над обрывом и думал, прыгнуть ли.

Нет Веры. Ни женщины, ни ощущения. Осталась только нужда. Вдохнуть. Ещё раз. Только потому что, возможно, в этом мире всё-таки где-то… она. Маленькая. С кудрявыми волосами. С глазами, как у матери. С голосом, который я, сука, до сих пор слышу в ушах.

Я не знаю, помнит ли она меня. Слышит ли. Скучает ли. Или думает, что я — просто тень. Просто страх. Просто мужчина из далёкого сна. Но я, мать его, жив. Только потому что хочу однажды… услышать. Услышать, как она снова скажет: «Папа». И пусть я буду в крови, в старости, с сединой в бороде и в кандалах — но если она скажет это, я выживу. Всё. Это будет конец ада.

Я решаю жить. Не ради себя. Себя я похоронил давно. Вместе с женой. Вместе с прошлым. Вместе с тем человеком, который когда-то мог улыбаться. Я не живу ради тех, кто ушёл. И не ради памяти. Память — это нож. Я держу его лезвием внутрь.

Я живу ради неё. Ради той девочки, которую я люблю до боли в зубах, до дрожи в мышцах, до бешенства в голове. Ради той женщины, которая сделала из меня зверя, вырвала мне душу, растоптала, но всё ещё держит меня. Где-то между жизнью и смертью. Между ненавистью и любовью. На цепи. За горло.

Я живу ради ада, который сам создал. Ради боли, которую сам впустил. Я в нём. Я им дышу. Я с ним сплю. Но я из него выйду. Не на коленях. Не в молитве. Не в раскаянии. А с ней. С дочерью. На руках. В крови. В огне. Но не один.

Потому что, если я выживу — я заберу всё. И верну своё. Или сожгу к чертям этот мир.

Он появился среди ночи. Без звонка. Без предупреждения. Просто распахнул дверь, как буря, ввалился в квартиру, весь в крови — и рухнул на мою постель, будто больше не знал, где жить. Где дышать. Где быть.

Я не закричала. Не подбежала. Стояла в проёме, как вкопанная. Смотрела, как он трясётся, сжимая простыню, как раненый зверь, из которого вырвали кость. На шее — царапины. На лбу — ссадина. Рубашка залита алым.

— Что случилось? — шепчу. Он не отвечает. Только закрывает глаза. И всё. Тишина. Как в морге.

Я подхожу. Он дышит. Сильно, резко, будто захлёбывается. Его губы бледные, руки в грязи. Он бормочет сквозь зубы — то ли молитву, то ли проклятье.

— Её нет. Меня выгнали. Мне даже не дали её увидеть. Поняла? Не дали… не дали…

И замирает.

Я не могу дышать. Сердце колотится где-то в горле. Всё тело ноет — от страха, от злости, от невозможности принять.

Когда он засыпает — если это можно назвать сном — я осторожно выворачиваю его карманы. Один. Второй. Ключи. Смятые купюры. И телефон. Заблокирован. Провожу пальцем — разблокировался. Он меня не убил бы за это. Не сегодня.

Я лезу в навигатор. В последний маршрут. Один адрес. Сельская глушь. Название, которое не скажет ничего случайному человеку. Но не мне. Это она. Там она.

Я выхожу в коридор босиком. Вижу охранника Аслана, который стоит у двери, как статуя. Бледный, видно — и сам в шоке. Я подхожу близко, смотрю в глаза:

— Ты едешь со мной.

Он качает головой.

— Мне нельзя. Приказа не было.

Я вру. Не дрогнув ни на секунду.

— Это приказ Аслана. Личный. По его маршруту.

Он колеблется. А потом — кивает. Потому что в моих глазах — пламя. Потому что он знает: если я не поеду — я сгорю. А сгоревшая женщина — страшнее любого приказа.

* * *

Я въезжаю в село, и всё внутри меня стягивается в узел. Это не просто другая география. Это другой мир. В нём пахнет железом, камнем, кровью. Горные гребни давят на плечи, воздух душный, будто глотать можно только боль. Я будто влезаю в чужую кожу, которая вот-вот начнёт гореть.

Дорога до сюда была как путь в ад: гравий, пыль, серпантин, где от обрыва отделяет только страх. Навигатор сбивался, телефон не ловил. Я спрашивала дорогу у пастуха. Тот плюнул в землю и сказал: «Там, где Саидовы. Где не ждут.» И я знала — правильно еду.