Гости начали собираться у нас в саду, и всё вокруг выглядело так, словно сошло с картинок дорогих свадебных журналов. Белые шатры, увитые цветами, свечи, расставленные в аккуратных подсвечниках, музыка, которая мягко переливалась на фоне тихого шёпота гостей. Повсюду сияли улыбки, вспыхивали вспышки фотоаппаратов, бокалы с шампанским переливались в руках, отражая солнечные лучи. Этот день должен был быть счастливым, полным радости, но всё, что я ощущала, была бесконечная тяжесть. Казалось, будто что-то давило на грудь, не позволяя дышать, и каждый вдох давался с усилием, как если бы воздух вокруг стал вязким и тяжёлым. Люди подходили ко мне, поздравляли, говорили какие-то слова, которые я не слышала. Я старалась улыбаться, быть вежливой, благодарить, но все эти слова скатывались с моих губ механически, как реплики в давно заученном спектакле. Внутри же всё было пусто, и никакие поздравления не могли заполнить эту пустоту. Я чувствовала себя актрисой, которая забыла свою роль и теперь стоит на сцене, пытаясь не выдать панику, охватившую её сердце. Мои глаза скользили по лицам, по белым цветам, расставленным в вазах, по идеально расстеленной дорожке к алтарю, но всё это выглядело размыто и ненастояще, как если бы я смотрела на свою свадьбу сквозь мутное стекло.

Звуки сливались в один непрекращающийся гул, похожий на грохот приближающейся грозы. Я понимала, что должна радоваться, должна чувствовать волнение, но всё, что я ощущала, было страхом. Этот страх начинал сдавливать моё горло, и казалось, что если я не остановлюсь, не закричу, то задохнусь прямо здесь, посреди этой идеальной картинки.

Когда пришло время выходить к алтарю, я почувствовала, как всё внутри меня сжалось в тугой, болезненный узел. Шелковое платье, которое я выбрала для этого дня, стало тяжёлым и неудобным. Оно давило на плечи, будто цепи, и, казалось, удерживало меня в ловушке, из которой не было выхода. Я медленно шагала вперёд, ощущая, как ноги подкашиваются от каждого шага. Белый шлейф тянулся за мной, словно холодная река, которая сжимала меня в своих ледяных объятиях. В этот момент я поняла, что просто иду вперёд по инерции, и если бы кто-то крикнул мне "остановись", я бы тут же рухнула на землю.

Олег стоял у алтаря, высокий, статный, такой спокойный и уверенный в себе. Его костюм сидел идеально, его взгляд был наполнен теплотой, и он смотрел на меня так, как будто в этом мире больше ничего не существовало. Он смотрел с таким ожиданием, как будто был уверен, что именно сегодня начнётся наше будущее, что всё будет так, как мы планировали. И это была его ошибка. Он не видел того, что происходило в моих глазах, не знал, что внутри меня всё кричало о том, что я совершаю ужасную ошибку. Я предавала его, стоя здесь, в этом белом платье, думая не о нём, а о другом мужчине. О человеке, который, несмотря на все усилия забыть его, был глубоко врезан в моё сердце. Отпечатан, отклеймен. И никогда это не изменится.

Я вспомнила ту ночь, когда Марат вернулся и привёл Егорку, вспомнила его глаза, полные боли и любви, его слова, которые заставили меня поверить, что он снова был готов начать всё сначала. И это воспоминание разрывало меня на части, потому что я знала, что никогда не смогу забыть его, что он — это часть меня, которую я не могу оторвать, как бы ни старалась.

Священник начал говорить, его голос звучал ровно и мягко, как шелест страниц. Но каждое его слово словно ударяло меня в грудь, и я всё больше ощущала, как паника поднимается изнутри, захлёстывает, как волна, грозящая утянуть меня на дно. Я смотрела на Олега и пыталась найти в себе силы произнести клятву, которую должна была сказать. Но вместо слов внутри меня был только ком боли, который не давал дышать. Я открыла рот, чтобы сказать что-то, но ничего не получилось. Голос задрожал, а потом просто исчез.

Я видела, как Олег ждал, терпеливо и ласково, не понимая, почему я медлю. Но я не могла. Я не могла произнести эти слова. Я пыталась сделать вдох, но воздух застревал в горле, и я почувствовала, как по щекам начинают катиться слёзы. Горькие, солёные, они текли, оставляя на коже ледяные дорожки, как если бы пытались смыть с меня всю эту фальшивую картину. И в этот момент я поняла, что больше не могу лгать. Не могу обманывать ни Олега, ни себя.

— Извини, Олег, — прошептала я, и каждое слово резало по сердцу, словно нож. — Я... я не могу.

Эти слова повисли в воздухе, как грозовая туча, готовая разразиться бурей. Я видела, как его лицо напряглось, как он попытался скрыть боль, как будто всё ещё верил, что это ошибка, что я сейчас соберусь и произнесу свою клятву. Но его глаза выдали его, в них было видно отчаяние и боль, которые он не мог скрыть. Я знала, что ранила его глубже, чем могла представить. Он заслуживал лучшего, и именно поэтому я не могла продолжать этот спектакль.

Олег молчал, и его молчание было громче любого крика. Его губы сжались, но он всё ещё пытался улыбнуться, пытаясь поддержать меня, даже когда его собственное сердце разрывалось от моих слов. Я снова обернулась к гостям, и их взгляды прожигали меня, будто раскалённые иглы. Они смотрели с непониманием, с удивлением, с осуждением. Они ждали объяснений, но мне было всё равно. Я не могла думать о них. Всё, что я могла делать, это ощущать, как внутри меня что-то ломается, и из-под обломков вырывается боль, с которой я больше не могла бороться.

— Простите меня... — прошептала я, чувствуя, как ноги дрожат, и вдруг побежала, рванув с места, почти сбивая людей с ног.