Вместо того, чтобы позволить ей травмировать нас обоих ударом головы, я отпускаю ее руки и хватаю за бедра сзади. Тяну ее вперед и опускаю обратно на пол. По сути, это защитная позиция, и если бы она больше тренировалась с захватами, а не с ударами руками, она бы поняла, что находится в самом мощном положении.

Я толкаюсь между ее бедер. Когда она закидывает на меня ноги, я наваливаюсь на нее сверху, удерживая ее запястья над головой.

Смотрю вниз и восхищаюсь тем, как ее грудь поднимается под майкой от тяжелого дыхания. После нескольких бесполезных попыток освободиться, ее сопротивление ослабевает. Она расслабляет мышцы и опускает голову на пол.

— Почему ты просто пялишься на меня, урод?

— Пытаюсь решить, чего хочу больше, — я сильно толкаюсь в нее, отчего она издает тихий стон. — Сорвать с тебя штаны и попробовать на вкус, или засунуть пальцы глубоко внутрь…

Ее бедра сжимают мой живот в попытке отстраниться. Когда это не удается, она снова вздыхает.

— Мне легко удалось убить человека случайно, но когда я хочу сделать это намеренно — не получается.

— Потому что, несмотря на все бушующие эмоции, ты не хочешь меня убивать. Открою тебе маленький секрет об эмоциональных способностях, — держу ее запястья одной рукой, чтобы спуститься ниже по ее телу. Зубами приподнимаю край ее маечки, обнажая нежную кожу и изящный изгиб ее живота, который я зарисовал по памяти.

— Ненависть и любовь почти неразличимы, — говорю я. — Нами правит страсть, и гнев достигает своего апогея, когда овладевает любая из этих эмоций.

— Ты ненормальный, если веришь, что мы любим друг друга.

Я оставляю поцелуй на ее животе, приоткрываю рот, чтобы провести языком, вызывая легкую рябь мурашек и хриплый вздох с ее губ. Это сводит с ума. Я борюсь с безумным желанием раздеть ее догола и погрузиться в нее так глубоко, чтобы она больше не отрицала нашу связь.

— Мы не влюблены, — соглашаюсь я с ней. — Мы до боли нуждаемся. Любовь — это всего лишь дофамин и норадреналин, химические вещества, вырабатываемые для временного притупления боли. Почему боль? Она реальна. Мучаемся, чтобы соединиться и удовлетворить потребность. Кажется, будто это несправедливо, но мы должны отвечать на требования.

Ее бедра дергаются в ответ. Она едва двигается, но малейшее прикосновение ее киски к члену почти уничтожает меня.

— Господи, Блейкли, ты сводишь меня с ума, — я прижимаюсь лбом к ее груди, опьяненный ее соблазном. Мне плевать, если она выжмет из меня жизнь. Я бы принял боль и удовольствие в равной степени.

Она такая же, как была раньше. Но теперь мягче. Хрупкая и боязливая. Сильная и хитрая, но с сомнениями. Раньше она никогда не сомневалась. Она никогда не позволила бы мне прижать ее к полу.

Я бы лежал под ней.

Женщина, которая ударила меня электрошокером и накачала наркотиками в клубе, все еще тут, но теперь в ней есть уязвимость, которая так и просится, чтобы к ней прикоснулись.

Ох, а я только и жажду прикоснуться.

Но тиканье в моей голове становится громче, перекрывая грохот музыки, напоминая, что она в беде.

Вот почему я здесь. Вот почему я отказываюсь от любого прогресса и открытий и нарушаю свои правила. Я пришел убедить, что нужен ей.

С болезненным сожалением я отпускаю ее ногу и отстраняюсь от нее. Но, прежде чем отпустить ее полностью, провожу ладонью по ее лицу и запрокидываю голову назад. В ее взгляде любопытство, когда она смотрит на меня снизу вверх, как будто пытается понять, что я скрываю.

Затем говорит:

— Они хотят моей смерти.

Я качаю головой, пораженный тем, как она пришла к такому выводу.

— Я предполагаю, что Грейсон и Лондон хотят нашей смерти, — признаюсь я. — Но сначала они хотят, чтобы мы избавились от всего, что связывает Грейсона с объектами.

— С жертвами, — говорит она.

— Я не сумасшедший, — запускаю пальцы в ее волосы на затылке. Затем беру то, что прямо передо мной, то, что дразнило меня с того момента, как я увидел ее.

С жадностью изголодавшегося, наклоняюсь и целую Блейкли. Сумасшествие это или нет, но когда ее губы прижимаются к моим, я чувствую связь, и знаю, что она тоже.

Мы двигаемся в чувственном тандеме, вдыхая и выдыхая, ее язык скользит по моему, и по венам пробегает дикая потребность. Это чистое блаженство и мучение. Жгучее желание только усиливается, никак не угасая.

Ее зубы прикусывают мою разбитую губу. Острая боль пронзает, как молния, раскалывающая небо, и я ощущаю металлический привкус крови. Она отстраняется, задыхаясь, с дикими глазами. Затем замахивается кулаком.

ГЛАВА 33

ОБЩЕЕ БЕЗУМИЕ

БЛЕЙКЛИ