Страх не сдерживает меня. Он толкает меня вперед, не позволяя сомневаться в следующем шаге, потому что все, что меня волнует, — это покончить с ним и защитить Виолетту.

Он притворяется, что уходит влево, а затем меняет ноги и нападает на меня справа. Я жертвую болью и позволяю ему ударить меня по грудной клетке, потому что это дает мне нужный угол. Пока я выдерживаю удар в ребра, я делаю выпад, позволяя моему лезвию вонзиться глубже, пока я провожу ножом по тыльной стороне его руки.

Я мог продолжать пытаться нанести добивающий удар, но мой противник всегда будет готов нанести ответный. Вместо этого я отнимаю у него руку — средство борьбы.

На этом я не останавливаюсь, и, когда он рефлекторно роняет оружие, я делаю шаг к нему и втыкаю клинок в грудную клетку. Широко раскрытые глаза и тело в шоке, он замирает, пытаясь учесть последние две секунды.

Я отталкиваю его от своего клинка и позволяю ему упасть на землю.

Кровь хлещет у него изо рта, он кашляет, а затем из него вырывается мрачный смех.

— Сукин сын.

Приседая, я осматриваю его. Снимаю кастет с его руки и отбрасываю в сторону.

— Жаль, что ты увидел то, что сделал, Дэмарко, — говорю я, в моем голосе звучит угроза. — Теперь мне придется лишить тебя твоих гребаных глаз.

Но сначала я убеждаюсь, что он хорошо разглядел надпись, нацарапанную на моих костяшках, чернильное проклятие, которое я накладываю на всех своих жертв, когда мщу. Я наслаждаюсь тем, как вырезаю его глаза из глазниц, его крики побуждают меня делать это не так аккуратно, как в случае с заказной работой. Я делаю беспорядок на его лице, убирая оскорбительные предметы, которые терзали Виолетту в ее беспомощном состоянии, которые жаждали того, что принадлежит мне, и я наслаждаюсь знанием того, что у Дэмарко больше никогда не будет возможности прикоснуться к ней.

Я кладу его изуродованные глаза рядом с ним, а затем смахиваю кровь с кончиков пальцев.

— И поскольку я не могу допустить, чтобы ты сдал Виолетту остальным членам семьи…

Я ввожу лезвие в его грудину и поворачиваю, затем тяну нож вверх, разрезая его, чтобы выставить на всеобщее обозрение его безвкусные внутренности.

Я наблюдаю, как жизнь вытекает из его тела, превращая его в изуродованное позорище. Единственное, о чем я жалею, — это то, что мне не удалось выполнить свое обещание заставить его страдать. Но я слышу сирены.

И я больше не теряю времени, чтобы вернуться к Виолетте.

Когда я добираюсь до входа в собор, там уже скопилось множество машин скорой помощи и полицейских, забаррикадировавших вход. Я уворачиваюсь от синих мундиров, их рации трещат, и проникаю внутрь через боковую дверь, ловко уклоняясь от парамедиков, которые сосредоточились на мертвых и раненых.

Схватив со спинки стула выброшенную куртку, я накидываю ее, чтобы скрыть травмированные ребра.

Один из офицеров в штатском пытается помешать мне войти в гримерку. Но я знаю его и знаю, что он грязный коп. Когда он видит кровь, пропитавшую манжеты моей рубашки, и безумный взгляд моих глаз, он покорно отходит в сторону.

— Поторопись, — предупреждает он. — Там сзади тело… изуродованное. — Он тяжело сглатывает, видимо, подавляя желчь. — Ты ведь ничего об этом не знаешь, Кросс?

Не обращая на него внимания, я вхожу в комнату, думая только об одном человеке. Боль под грудной клеткой не утихнет, пока я не увижу ее лицо.

Комната очищена. Остались лишь обломки, которые я не заметил раньше. Разбитое стекло. Перевернутая мебель. Лужи крови на паркете. Страх и гнев сливаются во мне в единое целое.

— Где моя жена? — кричу я.

Легкое прикосновение к моей руке пугает меня. Мне приходится сдерживать свою ярость, прежде чем я посмотрю на Нору.

— Ее отвезли в больницу, — говорит она, более спокойная и собранная, чем прежде. — Ей нужны были швы и врач. — Потирая рукой челюсть, я напряженно киваю.

— А Мэнникс? — Леви, стоящий рядом с ней, отвечает.

— Я приказал отвести его к Лиаму. Остальные мужчины уже направляются в дом, чтобы перегруппироваться.

— Хорошо. Хорошо. — Лиам — наш дежурный врач. Мэнникс в надежных руках, и Леви добрался до него раньше, чем парамедики, а значит, вопросов к нему не будет. — Держите полицейских в незнании. Я займусь ими позже.

Мне нужны цифры. Мне нужна информация. Скольких мы потеряли? Сколько еще раненых? Я должен позвонить Доминику и узнать, как они справились, каков план возмездия, если Ренц еще дышит.

Но сейчас, в эту чертову секунду, я не могу думать ни о чем из этого. Только когда она будет в моих объятиях и в безопасности.

— Иди в гостевой дом, — говорю я Леви, направляясь к двери. — Найдите номера и оцените ущерб, и пусть никто не двигается и не дышит рядом с Карпелла, пока я не сообщу.