– Пожалуйста, обними меня. Меня так давно не обнимали.

Это все, что она говорит, пронзая мое черствое сердце мягкостью слов. Я ждал чего угодно, будучи готовым обрушить мир, разорвавший ее на части, и швырнуть его в бездну. Но все, чего она просит, – объятия. И мои руки обхватывают ее сотрясающееся тело, крепче прижимая к себе, пока она плачет, держась за меня, как за единственное, что удерживает ее от падения. Закрываю глаза, опуская подбородок на ее макушку, всем своим существом впитывая ее горе, жаль, что у меня нет сил забрать его таким способом, поэтому просто держу ее, не обращая внимания на то, сколько времени это займет. Я готов простоять вот так вечность, если это хоть немного облегчит боль в ее груди, потому что дыра в моей собственной с каждым ее прикосновением тоже зарастает.

Здесь так тихо и спокойно, словно кто-то надел на меня наушники, но это лучше любой самой приятной мелодии, что когда-либо звучала. Глаза закрыты, и вновь лишенная зрения, я позволяю себе чувствовать. Смесь эмоций и не совсем понятных мне вещей витает в воздухе между нами, их так много, что кружится голова, и если бы сильные руки Воина не держали меня, я упала бы в самую бездну.

Первое чувство, выбирающееся на поверхность из оков подсознания, – отчаяние, такое глубокое и гнетущее, что слезы не перестают литься, впитываясь в ткань его серой футболки. Кажется, что я предала Ким и Руми, которые пытались защитить меня в ночь своей гибели, и от этого внутренности болят и кровоточат. Я собиралась убить Сару Риверс, но, увидев ее такой беспомощной и разбитой, отступила. Быть может, причина была не в ее слабости, а в моей собственной. Получить то, чего ты так страстно хотел, – лучший способ понять, что это вовсе не для тебя. В моей голове все было просто, в реальности же оказалось гораздо сложнее, и я подавляю в себе остатки решимости, потому что наконец начинаю понимать, что не способна убить человека.

Руки Рыцаря Смерти поглаживают мою спину и плечи, покачивая тело в успокаивающей колыбели крепких объятий. Целую вечность я не испытывала подобной близости, когда меня просто утешали, обнимали, держали, пока я рассыпалась на осколки. Те самые руки, что покрыты татуировками, шрамами и кровью. Да, последняя смыта, но я ощущаю силу, гудящую в его венах под поверхностью золотистой кожи, испещренной изображениями десятков воинов. И, вопреки всему, стоя здесь, снова не чувствую ни капли опасности, только покой и умиротворение сродни тем, что ощутила в машине после звонка Линкольна.

Я росла в доме, где из-за холода и сырости стены покрывались плесенью, отравляя легкие, но, даже попав в роскошный особняк, не научилась согреваться. Сколько бы градусов ни показывала шкала на термостате в моей захудалой квартире, ощущение промозглого ветра будто гуляет вокруг, заставляя конечности зябнуть, это не физический холод, а пустота. Поэтому второе чувство, которое мне удается идентифицировать сейчас, – это наполненность. Вот что ползет по моим жилам, когда я думаю о Линкольне и эквиваленте его доброты, что все еще ждет меня в холодильнике.

– О чем ты думаешь? – полушепотом спрашивает мужчина, чьи руки теперь в моих волосах. Сомневаюсь, что у него могут возникнуть проблемы с эксклюзивностью, так что отвечаю правду:

– О супе. – Смешок вырывается из моей груди, и ком в горле отступает.

– Ты голодна? – Он отстраняется, должно быть, смотрит на меня сверху, но я не открываю глаз, потому что стоит мне сделать это сейчас, и магия рассеется.

– Нет, просто один парень думал, что я больна, и принес куриный суп. Это было мило. Пожалуй, лучшее событие за долгое время.

– Я думал, что лучшим событием стал тот оргазм. – Не могу разобрать тон, с которым он отвечает, почему-то он все еще не использует всю силу голоса, но почти уверена, что в ответе нет обиды или злобы.

– Он определенно вошел в топ-три. – Я присудила бы ему первое место, если бы не забота, которой я раньше была лишена. Такие вещи всегда будут перевешивать.

– А что еще? – спрашивает он, осторожно проводя рукой по моим спутанным прядям.

– Это, – выпускаю руки, зажатые между нашими телами, и обнимаю его в ответ, обхватывая могучее тело так крепко, как только могу. Мне нравится, как он пахнет, это на удивление знакомо. – Силу объятий недооценивают.

– Выходит, я на шаг впереди милого парня. – Я не отвечаю, просто смеюсь ему в грудь. Звучит так, будто ему действительно не все равно.

– Это не соревнование, и он кто угодно, но уж точно не милый, – фыркаю больше из вредности, чем по-настоящему веря в собственные слова.

– Но он тебе нравится. – Это не вопрос, и я впервые задумываюсь о той части Линкольна, которая не искажена призмой работы, рассказами наших общих друзей и моим первобытным желанием вцепиться ему в лицо.