Я держала за щекой наполовину прожеванный кусок картошки. Резко его проглотив, я уставилась на Калеба с растущим смятением. Он правда собирался уйти посреди ужина из-за меня? Стоило ли мне что-то предпринять?

– Я никогда не говорил с тобой грубо и не собираюсь начинать, – сказал он матери спокойно, хотя по тому, как напряглись его плечи и как твердо он сжимал мою руку, я видела, что это спокойствие – лишь маска, под которой кипел гнев, подобный раскаленной лаве. Когда эта лава вырывалась наружу, никто не мог уйти целым. – Если ты не принимаешь Оливию, значит, ты не принимаешь меня.

И на этом он вывел меня из комнаты так быстро, что у меня едва хватило времени осознать, что случилось.

– Калеб? – позвала я, когда мы уже вышли к машине.

Он остановился, и я чуть не споткнулась, потому что вынуждена была резко остановиться следом. Я не успела сказать ничего больше – он развернул меня, как будто в танце, и притянул к груди.

– Прости, Герцогиня, – сказал он, мягко целуя в губы.

Обхватив мое лицо ладонями, он так проницательно смотрел мне в глаза, что мне захотелось расплакаться.

– За что ты просишь прощения? – прошептала я, вставая на цыпочки, чтобы поцеловать его снова.

– За все это, – сказал он, показывая на дом кивком. – Я знал, что она не окажет особенно теплого приема, но не ждал ничего подобного. Ее поведение непростительно. Мне так стыдно, я даже не знаю, что сказать.

– Тебе необязательно что-то говорить. Она твоя мать и желает для тебя лучшего. Я бы на ее месте, наверное, тоже отнеслась ко мне с подозрением.

– Ты теперь тоже моя семья, – сказал он пылко, – и если они не способны это принять, то к черту их.

Он крепко меня обнял и повел к машине. Я шла за ним, молчаливая и дрожащая. Никто и никогда не делал для меня чего-то подобного, просто чтобы дать мне знать: я любима. Для Калеба много значила его семья, но он все равно выбрал меня, а не их. Я цеплялась за его руку в машине всю дорогу домой и пыталась разобраться в своих чувствах.

Когда мы вернулись на территорию кампуса, он обошел машину, чтобы открыть мне дверь. Мы прошли к зданию впереди, не говоря ни слова, когда Калеб вдруг остановился.

– Потанцуешь со мной? – спросил он, протягивая руку.

Моим первым инстинктом было оглянуться, чтобы увидеть, не смотрит ли кто.

– Нет, не делай так, – мотнул головой он. – Хотя бы раз не думай о том, что подумают другие.

Я неуверенно шагнула к нему. Способна ли я на это?

Его теплая рука накрыла мою. Другую руку он положил мне на талию и притянул ближе. Я слышала голоса. Вокруг были люди, и они видели нас. Я сделала глубокий вдох и закрыла глаза.

– Будь храброй, – сказал он, улыбаясь. – Открой глаза.

Я открыла. Калеб сделал первый шаг, и я автоматически последовала его примеру. Он оказался отличным танцором.

– Но ведь музыки нет.

Я пыталась разглядеть краешком глаза, кто за нами наблюдал. Калеб начал напевать. Я снова закрыла глаза, на этот раз – от удовольствия. У него был потрясающий голос.

Он напевал Yellow.

– Здесь мы встретились впервые, – сказал он, потираясь носом о мою шею. – Здесь начались все проблемы.

Он просто дразнил меня, но его слова показались мне слишком правдивыми.

– Зачем ты это сделал? – спросила я, не открывая глаз. – Не стоило…

– Потому что я люблю тебя. Она поймет в конечном итоге. Я ее знаю.

– Ты хороший парень, Калеб Дрейк.

– Мужчину определяет то, что он любит, верно?

Я вздрогнула и понадеялась, что это неправда. Я была прогнившей насквозь, как яйцо месячной давности.

– У тебя очень красивая мама, – сказала я ему в плечо.

Рассмеявшись, он потянул меня за волосы, заставляя наклонить голову, чтобы я смотрела ему в глаза.

– Ты станешь моей погибелью, знаешь?

Я знала.

Поцеловав его на ночь, я прошла в свою комнату в общежитии и рухнула в мягкое кресло Кэмми.

Все это слишком хорошо, чтобы быть правдой, подумала я. Хорошее никогда не длилось долго. Наше с ним время подходило к концу, я чувствовала это. Скоро он выяснит, какая я на самом деле, и не захочет больше со мной связываться. Он был светом, а я – тьмой.

– Оливия, что случилось? – спросила Кэмми, появляясь из ванной в облаке пара.

– Я потеряю его, Кэм, – сказала я, пряча лицо в ладонях.

– Нет, нет. – Она поспешно опустилась рядом с креслом на колени. – Он любит тебя слишком сильно. Все это видят.

– Ох, к черту любовь! – сказала я больше себе, чем ей. – Любовь не может пережить всего.

– Чего она не может пережить, например? Ой, ты драматизируешь! – Она подтянула другое мягкое кресло и села передо мной. – Что ты сделала?

– Кэмми. – Я посмотрела на нее с ужасом. – Я делала по-настоящему плохие вещи. И что хуже всего – я не уверена, что остановлюсь.

Кэмми сочувственно на меня взглянула.