Слова Гаса не оставили в моей душе ни единого следа, как могли бы когда-то. Потому что я нашел свой истинный путь в жизни. Я знал, кто я, и знал, чему я принадлежу.

— Если ты действительно думаешь, что я буду плакать от такой оценки меня, то ты чертов дурак, — сказал я. Я не упомянул тот факт, что Дариус жив и здоров, зная, что он захочет сделать какое-то грандиозное заявление об этом королевству, когда придет время. — Мой отец для меня — грязь. Также как и этот офис. Я позволил своему Элементу Земли соединиться вместе с магией воды, выпуская ее и разрушая комнату.

Плесень расползлась по стенам, обвивая каждый блестящий, сияющий предмет, окутывая золотые безделушки моего отца и покрывая их уродливым черным налетом. Обои начали отслаиваться, становясь серыми и желтоватыми, затем блестящие половицы у моих ног покоробились и покрылись плесенью. Я хотел, чтобы офис загноился, все, от его огромного стола до зеленая фреска с изображением Дракона Лайонела на стене, золотой бюст его самодовольной головы, его кресло со спинкой и сверкающая люстра, висевшая над всем этим. Каждый его кусочек разлагался на наших глазах.

Бумаги в открытых ящиках почернели и засохли, и, наконец, последним, что осталось нетронутым, была фотография в позолоченной рамке на столе Лайонела. Сама фотография, сделанная в последний раз, когда я приходил сюда, ложь о том, какой была моя семья, хотя, возможно, теперь, когда я смотрел через призму опыта, я мог видеть тьму, касающуюся глаз моей матери, я мог видеть напряжение в плечах моего брата и в том, как рука моего отца сжимала его плечо слишком сильно.

Моя собственная улыбка была яркой, и было бы слишком легко принять ее за счастливую. Но одна рука висела сбоку, а кулак сжимался так сильно, что я почти чувствовал, как в тот день ногти впились в плоть ладони. Я позволил этой улыбке распасться вместе со всеми остальными, и ни одна часть этого момента не была бы ценна или достойна сохранения. Это была фотография троих заключенных и их похитителя, но я испытал некоторое облегчение, узнав, что эти заключенные теперь на свободе.

Потеря моей матери сжимала мое сердце, когда я смотрел, как ее фальшивая улыбка угасает, надеясь на то, что где бы ни отдыхала ее душа, ее улыбки были искренними и ощущались со всеми красками мира. Она заслужила гораздо большего, чем предложила ей жизнь, и ответственный за это мужчина расположился на фотографии сзади, сверкая своими зелеными глазами.

Гас внезапно щелкнул пальцем, и лед затвердел под нашими ногами, заставив меня заржать от удивления. Мы с Софией резко поскользнулись в сторону, врезаясь друг в друга, а у Гаса на руках росли ледяные осколки, ломая связывающие его лозы.

— Нет! — рявкнул я, когда он побежал к двери.

Я выругался, выпустив огненную струю, чтобы остановить его так быстро, как только мог. Он отпрянул, превратившись в прекрасную рыжую лису, крепко затянул ремень своей сумки, прежде чем проскользнуть через дверь и выбежать в коридор.

— Блять, — выдохнул я, разгоняя лед потоком огня и бросаясь в погоню за ним.

— Нужно поторопиться! — воскликнула София, мчась вместе со мной.

Гас пробежал по балкону и свернул на лестницу, спрыгнув с нее в атриум внизу. София промчалась мимо меня, с невероятной грацией выпрыгнула на балкон, затем создала гончую из магии огня и отправила ее преследовать Гаса.

Я перепрыгнул через перила из красного дерева и увидел, как Гас резко поворачивает по коридору от атриума, а огненная гончая преследует его по пятам.

Чтобы смягчить падение, я бросил толстый слой мха, перекатился и вскочил на ноги за считанные секунды, побежав обратно в погоню.

— Ксавье! — закричала София, и я оглянулся назад, обнаружив, что моя сила растекается по стенам, распространяясь все глубже и глубже во Двор Солярии. Я мог чувствовать силу, укоренившуюся в глубинах моей души, ненависть, которую я чувствовал к Лайонелу и его последователям, вытекающую из меня и подпитывающую это разрушение.

— Пусть оно сгниет, — прорычал я, и София кивнула с темнотой в глазах, когда она побежала вниз по лестнице, чтобы поймать меня.

Красивый атриум вокруг нее рухнул, черная плесень распространилась по всему и разъела красивую краску, блестящую плитку, богато украшенные кубические часы, свисающие с потолка, останавливая их навсегда и навсегда отмечая момент, когда они разрушились.

София и я бежали бок о бок так быстро, как только могли, следуя за Гасом через здание, маленькие огоньки собаки Софии мерцали вдоль тропы, указывая нам путь. Она была чертовски умна, и я обязательно поцелую ее за это позже.