Я остановился прямо рядом с ней: запах свободы пропитал ее кожу наряду с ароматом папайи от мыла, которым она пользовалась, и я наклонился так близко, что мой нос коснулся ее шеи. Я вдыхал ее запах, медленно проводя носом по изгибу ее шеи и по ее невероятно нежной плоти, пока не достиг того нежного участка кожи прямо под ее ухом. Я глубоко вдохнул, втягивая в себя ее сущность, чтобы она слилась с моей душой и оттащила меня от края пропасти. Ее пульс трепетал, как крылья крошечной птички. Podría destruirte tan bellamente. Я мог бы так красиво уничтожить тебя.

Из ее груди вырвался тихий стон, и на мгновение ее тело напряглось, заставив меня отстраниться, настолько, чтобы не касаться ее. Она снова расслабилась, и я заставил себя сохранять эту небольшую дистанцию, просто наблюдая за ней, утопая в ней.

За те месяцы, что я провел здесь взаперти в одиночестве, я иногда возвращался к учениям своего детства. Моя мама была набожной католичкой, водила меня на воскресную службу и еженедельно причащала. Она внушала мне свою веру и пыталась воспитать из меня хорошего, набожного человека, даже когда видела во мне зло. Но она хорошо знала, кем и чем был ее муж, и отчаянно хотела, чтобы я не был похож на него. Она знала, что если я хотел сохранить свою веру, мне придется регулярно посещать исповедь. Она сама тоже ходила исповедоваться каждую неделю.

Нашему священнику нравилось побуждать женщин из его церкви исповедоваться ему в грехах своей плоти, и в тот день, когда я застал его с руками в штанах, слушая такие истории, моя вера пошатнулась. Я рассказал об этом папе, и отец Фердинанд исчез в тот же день. Новый священник так не поступал. Он казался достаточно милым. И именно в тот день я начал задумываться о боге, который позволял своим преданным слугам так злоупотреблять своим положением.

Но моей маме это не понравилось. Она ненавидела меня за то, что я прогнал отца Фердинанда, и отказывалась верить в то, что я видел. Мой отец, конечно, избил ее за ее причастность к этому, и, без сомнения, ее ярость по отношению ко мне была связана и с этим. Но в тот день она впервые посмотрела на меня так, как будто для меня не было никакой надежды. Как будто все, что она видела в моей душе, было мрачным, гнилым и развращенным. В тот день она начала свою работу по изгнанию дьявола из меня. И в тот день я впервые понял, что женщины вовсе не слабый пол. Они умнее, жесточе, злее, хитрее и способны причинить тебе боль, которую невозможно залечить.

Но здесь, в темноте, я раз или два обращался к Богу. Не для того, чтобы просить билет в рай или даже помощи в побеге из моей ситуации. Я просто просил его о небольшом свете в моем темном мире. И я начал думать, что он ответил на мои молитвы.

Однако работа моей мамы по изгнанию моих демонов сломала что-то во мне, и я знал, что должен быть осторожным, если не хочу погасить этот маленький огонек. В большинстве случаев я мог контролировать тьму во мне или, по крайней мере, направлять ее в нужное русло. Именно это сделало меня таким успешным в моей работе в картеле и позволило занять то положение у власти, которое я занимал. Но это же было причиной, по которой я всегда знал, что однажды сбегу. Все гнилое во мне родилось в том месте, на тех улицах, в монастыре, мимо которого я слишком часто проходил, в доме моих родителей и во всех других местах между ними.

Каждый раз, когда я видел тех женщин в черно-белых одеждах с распятиями и четками, я снова оказывался в их власти. И мне не потребовалось много времени, чтобы найти способ выпустить эту тьму, поддаться ей настолько, чтобы она не поглотила меня и не отправила на путь проклятия. Потому что, если бы я действительно сделал то, что хотел, то запер бы все двери в том здании и сжег бы тех женщин заживо задолго до того дня, когда сбежал.

Вместо этого я наказывал себя и других и наслаждался каждым моментом этого. Именно поэтому я не мог торопиться. Я не мог рисковать. Я хотел сохранить ее, уничтожить по-своему, но только так, чтобы я мог повторять это снова и снова.

В прошлом я был близок к тому, чтобы убить женщин, когда укладывал их в свою постель. В самые интимные моменты меня преследовали воспоминания о ужасах моего детства, и иногда я не мог сдержать этого монстра внутри себя, когда это происходило. И с тех пор, как это случилось в первый раз, я всегда просил кого-нибудь оставаться со мной в комнате, когда я заявляю права на женщину, чтобы меня могли оттащить, если я зайду слишком далеко. Были женщины, которым это нравилось. Женщины, которым я платил. Сделка облегчала задачу. Им нравились фантазии о звере во мне, но ни одной из них не нравилась реальность. Когда меня отрывали от них, потому что я терял контроль и был близок к тому, чтобы убить их, я видел страх в их глазах, ясный как день. Осознание того, что это не игра. Что это было что-то глубокое и сломанное во мне, с чем я не всегда мог бороться. И если бы я потерялся в этой тьме, то они были бы мертвы у моих ног еще до того, как я бы осознал, что натворил.

Mi sol (Прим.: Мое солнце), подумал я, потому что именно такой она мне и казалась, моим маленьким лучиком солнца, озаряющим это темное место.

Иссиня-черные волосы ниспадали вокруг нее, и я протянул руку, чтобы провести пальцами по спутанным прядям.

Зачем ты здесь? Откуда ты появилась? Ты пришла испытать меня? Потому что если я не смогу обладать тобой, то, думаю, я просто не справлюсь.