Он вспыхнул с оглушительным шипением, и вспышка пламени взметнулась прямо мне в лицо, заставив резко отшатнуться. Жар лизнул кожу, словно обещая встретить меня в аду, если только я смогу раздобыть билет.

Я развернулся, отшвыривая Паучка в сторону, когда она попыталась преградить мне путь, начал хватать фотографии с пола, одну за другой швыряя свои воспоминания в огонь и надеясь, что он выжжет их и из моей памяти.

— Остановись, Адское Пламя! — закричала Бруклин, пытаясь схватить некоторые фотографии, словно всерьез веря, что сможет спрятать их от меня.

Я схватил те, до которых она не добралась, и когда повернулся, чтобы бросить их в огонь, обнаружил, что пламя уже вырвалось из камина по мосту из одежды, который я для него создал, лижет края занавесок и ползет по стене.

Мне было плевать. Мне было плевать, если я, блядь, сгорю здесь и умру в мучениях. Я заслужил это. Ава все равно продолжала кричать в моей голове, так какая разница, если я добавлю к этому и свой крик?

Когда я бросил все, что смог найти, в разгорающийся огонь, я повернулся к Бруклин и оскалил на нее зубы.

— Отдай их мне, — потребовал я, указывая на фотографии, которые она сжимала в руках, включая фотографию в рамке с нашей свадьбы, на которую я не смотрел так чертовски долго, что даже не был уверен, во что я был одет.

Все хорошие воспоминания об Аве были вытеснены из моих мыслей плохими. Единственные, что остались в моей голове, — это воспоминания о ее смерти. О ее холодном теле и огромном количестве гребаной крови. О ее разорванном нижнем белье и о том, как Том Нельсон смеялся, рассказывая, как он и его люди по очереди насиловали ее, прежде чем я перерезал ему горло.

Он умер слишком легко, а страдать пришлось мне.

— Не делай этого, — умоляла Бруклин, отступая назад. — Не сжигай ее из-за меня. Я не хотела этого…

— Видишь, вот откуда я знаю, насколько ты чертовски молода, Паук, — прорычал я ей. — Ты такая наивная, думаешь, что знаешь, каково это, жить с тем, что тебя сломало, но ты не знаешь. На самом деле не знаешь. Потому что ты почти не жила. И ты думаешь, что можешь просто заклеить пластырем все свои раны и остановить кровотечение. Что ж, зато я достаточно стар, чтобы знать: я никогда не перестану кровоточить. Я истекал кровью так долго и так сильно, что весь выкрашен в красный цвет, и мне никогда не отмыться дочиста.

Я вырвал у нее фотографии и указал на снимок, где я смеюсь на своем гребаном выпускном, с Авой в объятиях и выражением искреннего счастья на лице.

— Видишь его? Он мертв. Умер. Забыт и похоронен. Ты никогда не сможешь вернуть его, ни с помощью таких дурацких игр, как твои, ни с помощью чего-либо другого.

— Я не хочу его, — выплюнула она, указывая на мое изображение, которое больше не было мной. — Я хочу тебя. — Ее палец ткнулся мне в грудь, и я замер, глядя на нее сверху вниз.

На ее лице были написаны боль и ярость, а пальцы так крепко сжимали гребаную свадебную фотографию, что я знал, что мне будет чертовски трудно вырвать ее из ее рук.

Я громко рассмеялся, отступив назад и широко раскинув руки, уронив фотографию с выпускного.

— Тогда, может, тебе стоит присмотреться повнимательнее, любовь моя. Потому что здесь нет ничего стоящего. Здесь нет вообще ничего. Я — оболочка призрака человека, весь погрязший в боли, страданиях и крови. Я убил больше людей, чем могу сосчитать, причинил больше страданий, чем ты можешь себе представить, и за десять долгих лет не испытал ни одной настоящей эмоции, кроме горя, вины и чувства провала.

Я отвернулся от нее, срывая с пальца золотое обручальное кольцо и швыряя его в огонь вместе со всем остальным, наблюдая за языками пламени, которые лизали стену и уже добрались до потолка над занавеской. В том углу почти не осталось ничего, за что пламя могло бы ухватиться, но оно старалось, жаждая разрушить мир почти так же сильно, как и я.

— Ты не имеешь права так поступать! — закричала Бруклин, ее руки ударили меня между лопаток, толкнув вперед на шаг, отчего жар огня жадно лизнул мою кожу. — Ты не можешь просто сдаться, потерять рассудок и уничтожить все!

— А почему, блядь, нет? — рявкнул я, разворачиваясь к ней лицом, совершенно готовый просто стоять здесь и позволить всему этому гребаному дому сгореть дотла вокруг меня, мне было плевать.

— Потому что ты мне обещал! — крикнула она в ответ, ударив руками мне в грудь и глядя на меня с яростью. — Ты обещал мне, что у меня здесь будет место, и ты не можешь просто так его у меня отнять! Ты не можешь!

В ее глазах стояли слезы, отчего они казались еще ярче, чем обычно, синева в них полыхала, как электрические разряды, и мне захотелось погрузиться в них и позволить им поглотить меня целиком.