— Не жалей меня, — шиплю я. Не знаю, почему это меня рассердило, почему его доброта меня расстроила, но именно это я сейчас чувствую.

— Я бы не посмел, — говорит он. — Думаешь, я испытываю жалость к тебе? Думаешь, считаю тебя слабой?

Эш встает на колени, и что-то в его позе заставляет мое сердце биться немного быстрее. Все дело в том, как преднамеренно расслаблены его плечи, как руки небрежно лежат на раскрытых бедрах. Он обнажен, его полу-возбужденный член прижат к бедру, но из-за этого Эш не кажется менее опасным. На самом деле, каким-то образом это делает его ещё опаснее, как будто даже подобие цивилизованного поведения исчезло у него вместе с одеждой.

Хотя то, как он наклоняет голову и изучает меня, очень цивилизованно. Очень спокойно.

— Встань у кровати.

— Сейчас мне не хочется играть в эти игры, — угрюмо говорю я.

— Это не гребаная игра. Встань у кровати.

Смотрю на него, сузив глаза, все противоречивые чувства во мне сменяются одним: гневом.

— Отвали.

— «Отвали» — не твое стоп-слово, ангел. Ты можешь злиться на меня, можешь говорить все, что захочешь, но если ты не скажешь «Максен», ничего не изменится. — Эш указывает на сторону кровати, у которой я должна встать. Теперь его член полностью тверд. — Делай, что говорю.

Я прикусываю щеку изнутри. Свирепо смотрю на него. Как, черт возьми, он смеет указывать мне после всего того, через что я прошла? После того, что со мной сделали? Гнев выводит меня из пустого замешательства, разбавляя всепоглощающую грусть, и я встаю с кровати, становясь рядом с ней, попутно сваливая одеяла в беспорядочную кучу, делая своё тело как можно более недоступным, поворачиваюсь спиной к Эшу и скрещиваю руки на груди.

Я слышу тихий смешок, как будто моя вспышка раздражения кажется ему милой, а не является выражением чувств взрослой женщины. Поворачиваюсь, чтобы сердито на него посмотреть, но замираю из-за выражения его лица, на котором сверкает улыбка чистого обожания и любви.

— Ты — испорченная принцесса, — говорит он мне, сжимая одеяла в кулаках. — Мне не терпится тебя за это наказать.

Я открываю рот… ну, я даже не знаю… Чтобы сказать ему, какой он ублюдок, какой он равнодушный долбанный мудак. Чтобы рассказать ему, как странно в моем сознании ощущается то похищение, словно я надела плащ из крапивы. Двинешься в одну сторону, и твое тело ужалит. Двинешься в другую, и будешь спасена от жалящих волосков, но знаешь, что тебя снова ужалит, это всего лишь вопрос времени. Ты одновременно чувствуешь и не чувствуешь этого, и все эти ощущения сменяют друг друга за микросекунды.

Как только я собираюсь все это сказать, то понимаю, что это не совсем так, по крайней мере, не прямо сейчас. Моя злость на Эша отодвинула на задний план память о Мелвасе — не очень далеко — но достаточно для того, чтобы в этот момент я могла жить и дышать, не думая о событиях последних дней моей жизни.

Эш игнорирует меня или, по крайней мере, притворяется, что это делает, обматывая одеяла вокруг своей руки последний раз, и легко сдергивает их с кровати. За ними следует простынь, которая поддается сложнее, поскольку она обернута вокруг бедер Эмбри. Но Эш силен, мышцы на его груди и руках напрягаются, когда он тянет, а мне приходится скрестить руки на груди, чтобы скрыть, как сильно затвердели мои соски при виде того, как он работает телом.

Глаза Эмбри распахиваются, он стонет и перекатывается на живот.

— Я не хочу идти в школу, ма, — говорит он в подушку, его голос приглушен.

— Не могу решить, что чувствую из-за того, что ты назвал меня мамой, — сухо говорит Эш.

— Тебе должно быть стыдно, — говорит Эмбри в подушку. — Она злая. Прямо как ты.

Этого достаточно, чтобы заставить меня улыбнуться, совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы заставить расслабить плечи.

Эш игриво шлепает Эмбри по голой заднице, но оставляет на нем ярко-красный отпечаток своей руки.

— Пора проснуться, Патрокл.

— Патрокл? — спрашиваю я.

Эмбри со вздохом переворачивается на спину.

— Эш думает, что мы находимся в древнегреческой эпопее из-за кражи жены.

— Справедливости ради, стоит сказать, — говорит Эш, поднимаясь с кровати, — что тогда я не понимал, насколько пророческим это выглядит.

Эмбри садится.

— Ха-ха.

Эш молчит, изогнув бровь, ничего не говоря.

— Правильно, я насмехаюсь над тобой, — с достоинством говорит Эмбри. — Ты выбрал эту игру, потому что тебе понравилась идея, в которой ты — могущественный Ахиллес, а я — твоя игрушка для траха.

— Ты же знаешь, что в «Пире» Платона говорится, что именно Ахиллес — игрушка для траха, верно?

— Еще раз «ха-ха», — снова усмехнулся Эмбри. — В первый раз, когда меня поцеловал, ты процитировал мне Эсхила. Не Платона.