Крошечный уголок моего мозга все еще мыслит рационально. Он говорит мне: — Потому что он знает, что это обречено. Он знает, что убьет твоего брата, твоих родителей и даже тебя. И крошечный клочок морали, оставшийся внутри него, говорит, что неправильно трахать тебя до того, как он тебя убьет.

Это отрезвляющая мысль. Она должна вытрясти меня из этого безумия.

Я переворачиваюсь под одеялом, закрываю глаза, пытаясь заставить себя заснуть.

Меня мучает пульсация между бедер. Зуд и жжение кожи. Я так хотела, чтобы он прикоснулся ко мне. Почему он не провел руками хотя бы по моему телу?

Если бы он просто поцеловал меня снова, я была бы удовлетворена. Я могла бы заснуть, думая об этом.

Но он вообще отказался прикасаться ко мне.

Это меня почти разозлило.

Он сказал, чтобы я убедила его. А потом сидел, как гребаный робот.

Да, я определенно злюсь.

Раньше я была девушкой, которая сворачивалась калачиком и плакала, когда была разочарована. Ну, больше нет. Я устала плакать. Я устала делать то, что говорят люди. Я устала быть запертой в этой комнате.

Я выскользнула из-под одеяла и босиком направилась к двери.

Я все еще голая, если не считать нижнего белья. Ночную рубашку я так и не забрала — она, наверное, все еще внизу, в бильярдной.

Я дёргаю за дверную ручку. Она бесшумно поворачивается под моей ладонью.

Я приму это как знак. Миколаш на самом деле не запирал меня в комнате. Он всегда осмотрителен и либо он сделал это специально, либо подсознательно он хочет этого так же сильно, как и я.

Я крадучись выхожу из своей комнаты и иду по темному коридору.

Помню, как я была напугана, когда делала это в первый раз.

В этом доме я уже больше месяца. Я знаю его звуки так же хорошо, как знаю звук биения собственного сердца и дыхания в легких. Я точно знаю, как избежать Андрея, который должен был дежурить сегодня ночью. Я слышу его на кухне, он наливает себе стакан молока. Он всегда пьет молоко, никогда воду.

Я пересекаю первый этаж.

Я слышу другой звук, на лестнице, ведущей в комнату Клары. Это тихий шепот, как будто два человека тихо разговаривают, не желая быть услышанными. Я готова поставить свою руку на то, что это Марсель. Я видела, как он смотрит на Клару, и как она смотрит на него, когда думает, что никто не заметит.

Они не услышат меня. Они слишком погружены в свои собственные разговоры шепотом.

Это значит, что я просто должна следить за Йонасом.

Я перехожу в западное крыло, запретную часть дома. Прошло всего девять часов с тех пор, как Миколаш прогнал меня отсюда. Он выглядел таким злым, что я думала, он задушит меня прямо там.

Раньше мной двигало простое любопытство. Теперь мной движет нечто более сильное.

Я поднимаюсь по лестнице и молча иду по длинному коридору. Когда я прохожу мимо кабинета Миколаша, я заглядываю внутрь, на случай, если он остался работать. Там пусто.

Я подхожу к хозяйской комнате с тяжелыми двойными дверями. Я поворачиваю задвижку и проскальзываю внутрь, думая, что он еще не спит. Прошел всего час с тех пор, как он оставил меня в моей комнату. Я ожидаю услышать его низкий, четкий голос, требующий ответа, почему я снова вернулась сюда. Но в комнате темно и тихо.

Я подхожу к кровати.

Вот он лежит. Мой зверь. Мой враг. Мой похититель.

Он лежит обнаженный поверх одеяла, на нем только трусы-боксеры. Впервые я вижу его тело во всей красе.

Каждый сантиметр его кожи покрыт татуировками, за исключением рук и лица. Его тело — это живое, дышащее произведение искусства. Это целый гобелен из узоров, изображений и завихрений в оттенках серого, синего и тёмно-красного.

Под татуировками — рельефные, твердые мышцы. Он более мускулистый, чем мужчина-танцор. Я вижу глубокие впадины его пресса, затем бедра, затем пояс трусов, едва прикрывающий его член.

Мой рот наполняется слюной, и мне приходится с трудом сглотнуть.

Я почти взяла этот член в рот.

Не знаю, как, черт возьми, мне хватило смелости сделать это. Я расстегнула его брюки, и он выскочил, как змея, в два раза больше, чем я ожидала. Это было ужасно, и я понятия не имела, что с ним делать.

В то же время я была очарована этой гладкой, обнаженной кожей. Казалось, что это самая мягкая кожа на всем его теле. Когда я держала его член в руке, казалось, что он живет собственной жизнью, подергиваясь и пульсируя в моей руке.

Я ожидаю, что он проснется в любую секунду, а я буду стоять над ним. Вероятно, он будет в ярости.

Сейчас его лицо полностью расслаблено.

Я никогда не видела его таким.

Это заставляет меня понять, насколько Миколаш красив. Его черты лица так резко очерчены, они почти божественны. Как бы он выглядел, если бы был счастлив, если бы улыбался? Это было бы слишком. Не думаю, что я смогла бы это выдержать.

Я долго смотрю на его лицо.