Я одета далеко не так откровенно, как мой брат, на мне скромный цельный купальник, накидка и сандалии. Тем не менее, я вижу, как губы моего отца скривились при виде моих голых бедер, где задрался свободный халат.

Моя ненависть к нему подобна контрольной лампочке с голубым газом, постоянно горящей глубоко в моих кишках. Она никогда не гаснет и всегда ждет, чтобы вспыхнуть с добавлением любого вида топлива.

Он ожидает, что я буду одеваться, как монахиня по дому, чтобы все его люди держали ухо востро. Но потом, когда приходит время использовать меня для чего-то… типо его маленького поручения прошлой ночью, тогда он рад одеть меня, как уличную шлюху.

Натягивая покрывало на ноги, я пытаюсь скрыть негодование в голосе, когда спрашиваю своего отца:

— Что бы ты хотел, чтобы я сделала?

Он на мгновение задумывается, верхняя губа все еще приподнята, как будто это я виновата, что Себастьян не позвонил. Как будто он не может доверить мне выполнение простейших заданий.

Он не хуже меня знает, что я не могу быть слишком очевидной. Галло умны. Если приманка будет слишком очевидной, они поймут. Кроме того, мужчины не хотят того, что им предлагают бесплатно. Они хищники. Им нужна охота.

— Мы найдем способ, чтобы ты снова столкнулась с ним, — говорит папа, недовольно хмурясь.

Он возвращается в дом, оставляя нас с Адрианом одних на террасе.

Облегчение, которое я испытываю в связи с его уходом, огромно.

Дома мне комфортно только тогда, когда мы с Адрианом вдвоем. Даже тогда я знаю, что кто-то может наблюдать за нами. Один из bratoks, одна из многочисленных камер по всему дому, или сам папа, стоящий у окна.

Или его Avtoritet Родион Абдулов. Дрожь пробегает по моей коже, когда я оглядываю двор в поисках его. Он старший лейтенант моего отца. Я ненавижу его почти так же сильно, как ненавижу папу. Я думаю о нем, как о папиной атакующей собаке: безжалостной, злобной и немного безумной.

Он всегда прячется поблизости, наблюдая за мной даже пристальнее, чем папа. Жаждет сообщить обо всем, что увидит. Я всегда чувствую, как его маленькие поросячьи глазки ползают по моей коже.

Но не в данный момент, слава богу.

Адриану не нужно беспокоиться ни о чем из этого. Он может сидеть в этом кресле, чувствуя себя совершенно комфортно под летним солнцем, одетый во что ему заблагорассудится.

Его не изучают так, как меня. У него гораздо больше свободы. Пока он следует правилам, он может делать все, что ему нравится в свободное время.

У меня нет ни минуты наедине с собой. Все, что я делаю, все, что я говорю, разбирается позже.

— Что случилось? — Адриан спрашивает меня.

— Ничего, — раздраженно говорю я. Я сбрасываю халат и сандалии и ныряю в воду.

Это бассейн олимпийских размеров, расположенный в великолепном оазисе цветущих деревьев и живой изгороди. Наш двор похож на то, что вы нашли бы за Версальским дворцом. Наш дом — храм из мрамора и стекла, полный роскоши, превосходящей все, что я когда-либо видела в Москве: полы с подогревом и вешалки для полотенец, холодильник размером с гардеробную, шкафы размером с целую квартиру.

И все же я презираю все это. Что хорошего в том, чтобы быть в Америке, если я также скована, как и дома?

Для меня здесь ничего не изменилось. Если уж на то пошло, здесь еще хуже. Потому что папа знает, что мы можем быть развращены индивидуализмом и гедонизмом Америки. Так что он только сильнее следит за мной.

Я надеялась, что мне разрешат посещать уроки музыкальной композиции в одном из многочисленных колледжей города, но он строго запретил это. Мой единственный вариант — практиковаться самостоятельно, как я делала раньше. Я не уверена, когда или где я смогу это сделать… папа пока отказался покупать пианино для нашего нового дома. Он продолжает отталкивать меня, действуя так, как будто делает это в награду за какое-то неопределенное поведение. Я думаю, ему нравится отказывать мне в том, что мне нужно, в одной из единственных вещей, которая делает меня счастливой.

Адриан тоже прыгает в воду, хотя я знаю, что он предпочитает загорать, а не плавать. Он гребет по всей длине бассейна, взад и вперед, в тандеме со мной. Когда я отталкиваюсь от стены и плыву спереди, он делает тоже самое. Когда я переворачиваюсь на спину, он подражает мне. Он самый быстрый пловец, хотя почти не тренируется. Он держится со мной в идеальном темпе, пытаясь подтолкнуть меня к соревнованию.

После нескольких кругов я действительно начинаю плавать быстрее. Конечно же, он остается рядом со мной. Несмотря на то, что я знаю, чем это закончится, я ускоряюсь еще больше, пока не отталкиваюсь от стены изо всех сил, проплываю половину бассейна под водой, затем бешено налегаю на стену, пытаясь обогнать его.

Пальцы Адриана касаются плитки на мгновение раньше моих, и он всплывает, ухмыляясь.

— Ооо… — говорит он. — В тот раз ты почти достала меня.