— У меня внизу шербет, — говорит Грета.

Она начинает собирать тарелки, и я помогаю ей, хотя знаю, что это ее разозлит. Она цокает на меня и говорит: — Оставайся здесь! — я все равно помогаю ей отнести посуду вниз, замечая, что мой отец так и не притронулся к еде.

— Он был таким всю неделю? — я спрашиваю ее, как только мы спускаемся по лестнице за пределы слышимости.

— Мрачный? — она говорит. — Параноик? Да.

— В чем проблема?

Грета качает головой, не желая говорить о моем отце за его спиной. Она была непоколебимо верна ему всю мою жизнь.

— Тяжело, когда вы все уходите, — говорит она. И затем, спустя мгновение, она признает: — Он забывает о вещах.

Моему отцу всего семьдесят один. Не такой уж и старый. Время уносит его все быстрее и быстрее, но он мог бы прожить на двадцать лет дольше. Может быть, больше. Он всегда был таким проницательным. Даже если он забывчивый по сравнению с прежним собой, я не могу не думать, что это все равно лучше, чем у большинства людей.

— Ему нужно снова встретиться с доктором Блумом? — я спрашиваю Грету.

— Я даю ему добавки, которые доктор велел ему давать. Я слежу за диетой. Я пытаюсь заставить его ходить по беговой дорожке, но он говорит, что он не хомяк в колесе.

— Вы могли бы пойти погулять на улице вместе, — говорю я.

— Ну… — Грета вздыхает. — Это паранойя. Он думает, что люди пытаются его убить. Он вспоминает старых… старых соперников, которых больше нет в живых. Бруно Сальваторе. Виктора Адамски. Колю Кристоффа.

Я бросаю на нее быстрый взгляд. Мы никогда не говорили с Гретой о нашем бизнесе… или, по крайней мере, я думал, что мы никогда этого не делали. Тот факт, что она знает эти имена, означает, что мой отец рассказывал ей разные вещи. Может быть, многое.

Я изучаю ее лицо, задаваясь вопросом, не предпочла бы она не знать. Конечно, она всегда была в курсе того, кто мой отец и чем он занимается. Но это отличается от слушания подробностей. Если папа теряет свои запреты, он может выбалтывать всевозможные секреты.

Видя мое беспокойство, Грета говорит: — Все в порядке, Себ. Ты знаешь, что все, что скажет твой отец, умрет вместе со мной.

— Конечно, — говорю я. — Я просто не хочу, чтобы ты была… расстроена.

Грета фыркает, складывает посуду в раковину и заливает ее горячей водой с мылом.

— Не будь смешным, — говорит она. — Я не девушка с широко раскрытыми глазами. Я намного старше тебя, мальчик! Я видела вещи, от которых у тебя волосы бы вились. — Она протягивает руку, чтобы коснуться моей щеки, слегка улыбаясь. — Больше, чем сейчас.

Я немного расслабляюсь. Грета — это семья. Она позаботится о папе, что бы ни случилось. Что бы он ни говорил.

Она разливает лимонный шербет в три маленькие миски, и я помогаю ей отнести их на крышу. В наше отсутствие папа собрал шахматную доску. Я не ровня ему в шахматах… только Неро может победить его. Тем не менее, я занимаю свое место напротив, играя черными.

Папа научил нас всех играть, от Данте до Аиды. Данте — компетентный игрок, Неро практически непобедим. У Аиды бывают вспышки блеска, подорванные ее нетерпением. Она либо выигрывает, либо эффектно проигрывает.

Я всегда был слишком беспокойным, чтобы сильно хотеть играть. Я бы предпочел заниматься чем-то физическим, а не сидеть и думать. Но я выучил правила и основные стратегии, как и мои братья и сестры.

Папа начинает с королевского гамбита, одного из своих любимых вступительных ходов. Это рискованный дебютный ход для белых, но это было модно в романтическую эпоху шахмат, которую мой отец считает лучшей эпохой, полной драматичных и агрессивных партий, до того, как пришел компьютерный анализ, который предпочитал более оборонительную технику.

Я принимаю гамбит, и папа переводит своего слона в активное поле.

Я ставлю его под чек, заставляя его передвинуть своего короля, чтобы он не смог сделать касл позже.

Папа кивает, рад видеть, что я не совсем забыл, что делаю.

— Шахматы делают мужчин мудрее и дальновиднее, — говорит он. — Ты знаешь, кто это сказал?

Я качаю головой.

— Какой-то великий мастер? — я думаю.

— Нет, — посмеивается папа. — Владимир Путин.

Папа передвигает своего короля, угрожая в свою очередь моему. Я пытаюсь отогнать его слона, чтобы он не мог атаковать меня по диагонали.

В ходе перестановки каждый из нас отбирает друг у друга по нескольку пешек, но пока никаких крупных фигур.

Папа проводит хитрое наступление, в котором он одновременно заманивает в ловушку мою королеву и пытается атаковать моего коня. Я защищаюсь, перемещая своего коня обратно на клетку, которая защищает моего ферзя, но я потерял позицию на доске, и папа продвигается вперед.