– Может, научишь этому свою девушку, – презрительно усмехаюсь я. – Она трогает руками… и ртом… все что захочет…

Джонни с ревом бросается на меня.

Я отпускаю Камиллу и убираю ее с дороги, чтобы ей случайно не перепало. Пока я швыряю девушку на ближайший диван, мясистый кулак прилетает мне в левое ухо. Я слышу хлопок, и перед глазами вспыхивают огни.

Я падаю на спину, и Джонни пытается наброситься на меня сверху, но я со всей силы бью его пятками в живот, отталкивая. Затем я мгновенно вскакиваю, даже не касаясь руками пола. Я бегу на Верджера, пока он продолжает барахтаться на спине, дважды бью ему по лицу и разок в живот.

Во мне просыпается жажда крови. Я почти не чувствую, как кулаки касаются его плоти, хотя вижу каждый удар. Я хочу бить сильнее и сильнее. Я хочу превратить его в кашу.

Джонни замахивается в ответ. Я уклоняюсь от первого удара. Второй прилетает мне в челюсть. Боль поражает и ослепляет.

Твою мать, как же я люблю это. Только в такие моменты я чувствую себя по-настоящему живым. Искренним. Я ненавижу этого ублюдка, а он ненавидит меня. Мы хотим разорвать друг друга на части.

Победить его – значит доказать, что я лучше. Умнее, быстрее, сильнее.

Я не раз убивал, когда не было выбора. Но это моя работа, и она не приносит удовольствия.

Драка – это совсем другое. Настоящее веселье. И я чертовски хорош в этом. В схватке один на один я практически непобедим.

Джонни крепкий парень. Достойный противник. Когда он ударяет снова, прямиком в грудь, я почти чувствую к нему уважение.

Но я все равно разделаюсь с Верджером.

Я уклоняюсь от его следующей атаки, а затем опять толкаю парня в грудь ногой, отчего тот влетает спиной в бабушкин сервант. Стеклянные двери разлетаются вдребезги, осыпая Джонни дождем из осколков.

В этот момент меня, словно поленом по голове, бьет полинезиец. Я не ожидал этой атаки и никак не мог к ней подготовиться. Мой мозг почти вылетает из башки, и я даже не чувствую, как падаю на пол. Только я стою на ногах – как уже лежу лицом в грязный ковер.

Я слышу крик – возможно, это Камилла. Полинезиец несколько раз пинает меня, смещая пару органов. Будь я в сознании, ощущал бы дичайшую боль.

Но я слышу только крик Ливая: «Я говорил не драться в доме!»

Затем я проваливаюсь в темноту.

Я прихожу в себя на какой-то застекленной веранде. Над моей головой кусок неоновой вывески и край какой-то высотки. Остальное – лишь темное летнее небо, затянутое облаками. Плотный от влажности воздух похож на дымку.

Я почти отключаюсь снова, но тут слышу раскат грома. Этот звук приводит меня в чувство.

Кто-то губкой умывает мое лицо. Прикосновения не грубые – они нежно и осторожно смывают кровь с моих ран.

Так умывала меня мама, когда я болел.

Лишь она видела меня таким. Беспомощным. Уязвимым.

Я пытаюсь сесть. Камилла опускает меня назад со словами: «Расслабься».

Я лежу на каком-то дерьмовом матрасе прямо на полу, без намека на кровать. В крохотной комнате пахнет сыростью. А еще – мылом и бензином, прямо как сама Камилла. Я вижу в углу стопку книг в мягких обложках и пару растений в горшках. Вот уж кому тут раздолье.

Это ее комната. Самая жалкая комнатушка, что мне доводилось видеть.

Камилла стоит на коленях у постели. Перед ней миска с водой, красной от моей крови. Девушка выжимает губку, окрашивая воду еще сильнее.

– Меня ударил тот полинезиец? – спрашиваю я.

– Его зовут Сионе, – сообщает мне Камилла.

– Черт возьми, таких ударов я еще не получал.

– Я удивлена, что у тебя во рту остались зубы, – говорит она.

– Хотя забудь. Думаю, Данте бьет не хуже. Если разозлится.

– Похоже, ты часто вызываешь у людей такие эмоции, – отмечает Камилла.

Мне кажется, я вижу тень улыбки на ее губах. Должно быть, девушку забавляет, что я в кои-то веки получил по заслугам.

– Как я здесь оказался? – любопытствую я.

– Я притащила, – хмурится Камилла. – А ты не самый легкий парень, кстати.

– Полегче, чем трансмиссия, – ухмыляюсь я.

– Ненамного, – отвечает она.

С минуту мы молчим. Тишину нарушает стук дождя о стеклянную крышу. Я смотрю наверх, наблюдая, как разбиваются капли о стекло. Вскоре их становится слишком много. Стук превращается в дробь, которая звучит то сильнее, то тише. Этот звук успокаивает.

– Я люблю летний дождь, – говорит Камилла.

– Должно быть, тебе нравится эта комната.

– Да, – с вызовом отвечает она.

Я снова оглядываюсь. Маленькая комнатушка, видавшая виды. Но я могу понять, как ее можно любить. Это крохотный островок личного пространства. Место, которое принадлежит только Камилле. Одновременно внутри и снаружи. Под дождем, но под защитой.

– Почему ты всегда такой? – спрашивает девушка.

– Какой?

– Жестокий.