– А что, если ты тоже нравишься Аяксу? – не выдержала Персефона. – Если он и сам хочет бороться за тебя? Ты решишь не добиваться его из-за этого страха?

– Это не страх… – начал Аполлон и с гневом отвел глаза.

– Тогда что?

– Я не хочу все испортить. Я уже далеко не… хороший. Что, если я снова проиграю? Если стану… злом?

– Аполлон, – произнесла Персефона так ласково, как только могла. – Если ты тревожишься, что можешь стать злом, то в тебе уже намного больше человечности, чем ты думаешь.

По его взгляду было понятно, что он придерживается другого мнения.

– Тебе стоит поговорить с Аяксом, – сказала Персефона, хотя и сама знала, как сложно бывает разговаривать. Это стало самым большим вызовом в ее отношениях с Аидом. Отчасти она винила мать. За годы юности Персефона привыкла молчать, даже когда у нее было свое мнение или желание, боясь последствий, а именно презрения матери. Аид стал первым, кто хотел понять, что происходит у нее внутри, и богине приходилось признавать, что ей было по-прежнему сложно поверить, что он и правда хотел узнать, о чем она думает.

– Он меня не хочет.

– Ты этого не знаешь.

– Знаю, потому что он сам так сказал!

Персефона уставилась на бога. Глубокая складка пролегла у его рта, а глаза выражали такую боль, которую она могла сравнить лишь с той, что познала в Лесу отчаяния.

– Что именно он сказал?

Бог вздохнул, явно раздосадованный:

– Мы целовались, все было отлично, а потом он оттолкнул меня и сказал… «Я так не могу» – и ушел.

Персефона приподняла бровь – он определенно о чем-то умалчивал.

– Ты уверен, что он именно так и сказал?

– Да, – прошипел Аполлон. – Он, может, и глухой, но совершенно точно может говорить, Персефона.

– Это не значит, что он тебя не хочет, – объяснила Персефона.

– А что еще это может значить?

– Ты должен был… не знаю… броситься за ним вслед!

– В последний раз, когда я бросился кое за кем вслед, этот кое-кто умолял превратить его в дерево.

– Но это другое! – в отчаянии воскликнула Персефона. Она на мгновение умолкла, а потом вздохнула: – А Аякс поцеловал тебя в ответ?

Щеки Аполлона слегка порозовели, и Персефоне пришлось прикусить свою щеку изнутри, чтобы не захихикать. Было так странно видеть эгоистичного бога музыки настолько смущенным.

– Да, он поцеловал меня в ответ, поэтому я и не понимаю… как… как он может не хотеть быть со мной?

– Он не сказал, что не хочет быть с тобой. Он сказал, что он так не может – а это могло означать что угодно. Например, «я не могу заниматься этим прямо сейчас». Ты не узнаешь, пока не спросишь.

– Ну, теперь я не могу спросить, потому что поцеловал Гектора.

– Именно поэтому тебе и нужно поговорить с ним! – возразила Персефона. – Или ты хочешь, чтобы Аякс думал, будто он тебе безразличен?

– Почему меня должно волновать, что он думает?

Она узнала в его ответе защитный механизм – когда что-то шло не так, как он хотел, Аполлон сразу же решал, что это не стоит его времени и энергии.

– Аполлон, ты идиот.

Он сердито взглянул на нее:

– Ты ведь должна быть мне другом.

– Если ты ищешь кого-то, кто будет превозносить каждое твое решение, обратись к тем, кто тебе поклоняется. Друзья говорят правду.

Он даже не взглянул на нее, предпочитая гневно таращиться на стену, так что она продолжила:

– Поговори с Аяксом, Аполлон. И с Гектором тоже.

– С Гектором? Зачем?

– Потому что ты обязан все ему объяснить. Ты его поцеловал, а значит, теперь у него появилась причина верить, что между вами есть что-то большее.

Бог нахмурился и спустя мгновение пробормотал:

– Я уже говорил, что никогда больше в это не ввяжусь.

– Ты не можешь бороться со своими чувствами.

– Мне лучше знать, – возразил он. – Я никому не приношу ничего хорошего, Сеф.

Она покачала головой, чувствуя, что проигрывает.

– Гиацинт так не думал, – тихо произнесла она. – И, могу поспорить, Аякс тоже так не думает.

Бог музыки фыркнул:

– Откуда тебе знать? Ты вообще здесь только из-за сделки, да и оказалась связана ею лишь потому, что отказалась разговаривать с Аидом.

Персефона поджала губы, слова Аполлона ее больно ранили. Она и сама отлично это знала, ей ведь часто приходилось об этом вспоминать – каждый раз, когда она хотела позвонить и поговорить с Лексой, сходить с лучшей подругой на ланч, каждый раз, когда приходила в Элизий. С трудом сумев сдержать слезы, богиня прокашлялась:

– И об этом решении я буду сожалеть всю свою оставшуюся жизнь.

Не попрощавшись и не подав никакого знака, она исчезла, оставив Аполлона в одиночестве.