— Нет. — Она ожесточилась, слёзы высохли мгновенно. — Я серьёзно, Иви. Тебе здесь больше не будут рады. Ты станешь одной из них.

Паранойя. Я знала, что это болезнь, но один лишь диагноз не приносил облегчения.

— Я твоя дочь. Всегда.

— Если бы это было так, ты бы не бросала меня. Уйдёшь — перестанешь быть моей дочерью.

Её слова упали в тишину со свинцовой тяжестью. Никакой бури эмоций — лишь ледяное, давно знакомое смирение. Наверное, я всегда знала, что всё закончится именно так.

— Я люблю тебя, мама, — прошептала я, и от этих слов ей, кажется, стало физически больно.

И будто лишь теперь окончательно осознав мою решимость, она широко раскрыла глаза, и в них заплясали знакомые всполохи ярости.

— Ты и секунды там не продержишься! Ни одной чёртовой секунды, слышишь меня? Ты понятия не имеешь, что там творится!

— Имею, мама. Потому что ты твердила мне об этом каждый день моей жизни. А что, ты думаешь, здесь, внутри этих стен, никогда не случается ничего плохого? Что я в безопасности, просто потому что заперта? А как же Аллен?

Она дёрнулась назад, будто я ударила её. В каком-то смысле, так оно и было. Мы никогда не говорили об этом. Даже с терапевтом.

Мама встречалась с несколькими мужчинами, когда я была маленькой — в ту короткую пору, когда она ещё выходила из дома. Последним был Аллен. Он, казалось, вполне мирился с её нежеланием куда-либо ходить по вечерам, даже если это означало сидеть дома с ребёнком. Мама принимала таблетки и рано ложилась, а он пробирался в мою комнату.

Однажды ночью она застала его на месте. На следующее утро она выгнала его, а той осенью я не пошла в девятый класс, перейдя на домашнее обучение.

Она перестала встречаться с кем бы то ни было. Перестала выходить.

Мир стал слишком страшен. Что ж, мне тоже было страшно. Но ещё больше я боялась сгнить здесь заживо. Её самоизоляция имела один плюс — она позволила мне получить права и купить ржавое корыто для поездок за продуктами. Эту тыкву я и собиралась превратить в карету, которая увезёт меня прочь.

Я смягчила голос.

— Я не виню тебя за то, что случилось. Это была не твоя вина.

Её ноздри расширились.

— Неблагодарная стерва. Я выбрала тебя, а не его! И вот как ты платишь мне? Убегаешь?

Я отступила на шаг, нащупывая за спиной лямку рюкзака.

— Я ухожу. Позвоню через несколько дней, когда устроюсь.

Тарелка, пущенная фрисби, просвистела у моих ног и разбилась о пол. Я накинула рюкзак и направилась к двери. Миска с апельсинами опрокинулась, фрукты покатились под ноги. Кружка угодила мне по голени.

Она кричала, а я шла. Мне хотелось злорадно усмехнуться — я наконец получала то, чего хотела. У меня получилось. Это была победа.

Но я не могла отделаться от ощущения, что оставляю позади что-то важное.

Не все, кто блуждает, потеряны.

Я знала это. Я верила в это. Но только сейчас, под аккомпанемент маминых рыданий и проклятий, выезжая на своей десятилетней «Хонде» в пустую ночь, я почувствовала себя бесконечно одинокой. И по-настоящему потерянной.

Ниагарский водопад находится на границе Онтарио, Канада, и штата Нью-Йорк, США.

К вечеру я поняла, что сбилась с пути. От дома я отъехала всего на двести миль. Широкое трёхполосное шоссе давно сменилось узкой дорогой — по полосе в каждую сторону, с глубокими канавами по обочинам и бескрайними полями.

Я была неопытной водительницей, привыкшей лишь к еженедельным поездкам по городу, а Техас раскинулся передо мной бесконечным, устрашающе огромным. Дорожные знаки изменились, едва я покинула наш городок. Другие цвета, непривычная разметка — и вот я уже петляю по второстепенным трассам, сама не зная куда.

Мысль развернуться мелькнула, но я ехала по этой дороге уже два часа. К тому времени, как я бы добралась до магистрали, стемнело бы окончательно. Я могла снова проехать мимо и окончательно заблудиться. К тому же я смертельно устала, хотела есть, а туалет требовался уже сейчас.

Указатель на съезде показывал пиктограммы: еда, бензин, ночлег. Я свернула. Новая дорога оказалась ещё более пустынной — ни машин, ни строений. Асфальт был ровным. Маленькие светоотражающие «кошки» посередине мигали успокаивающе — будто говорили, что цивилизация где-то рядом, раз о безопасности тут всё же позаботились.

Вдали показался комплекс низких зданий, сгрудившихся вокруг ряда заправочных колонок, у которых стояли фуры. Что-то вроде универсальной станции: на табло рядом с ценами на бензин светились спецпредложения на горячую еду, а на вывеске значилось: «СДАЮТСЯ КОМНАТЫ».

Внутри крошечного помещения заправки за стойкой сидел крупный, лысеющий мужчина. Прямо ему в лицо дул крошечный вентилятор. Его взгляд скользнул по мне с ног до головы, и по коже побежали противные мурашки.

— Сколько? — буркнул он хрипло.

— Простите? — выдавила я, запнувшись.