И об однокурсниках тоже узнаю больше, чем за весь прошлый год: родители Суниты поженились по договорённости, и её мать до сих пор не знает, счастлива ли она в этом браке, отец Энтони был застрелен членом враждебной банды на улице, когда тот был ещё ребёнком, и эта травма до сих пор определяет его взгляд на мир, и даже куда более прозаичный факт: два враждующих братства Тэнглвуда имеют давнюю, почти шекспировскую вражду — и даже дружба между их членами строжайше запрещена под угрозой исключения.
— А если бы двое из них влюбились? — спрашивает профессор Стратфорд, и его вопрос повисает в воздухе, потому что, как бы мир ни изменился со времён Шекспира, мы знаем, что такие опасности всё ещё существуют, что предрассудки и вражда могут принимать самые разные формы.
Предрассудки в самом традиционном, самом болезненном смысле — двое мужчин влюбляются, но их сообщества, их семьи никогда этого не примут.
Вражда только усугубит ситуацию, сделает её взрывоопасной, и закончится всё, скорее всего, насилием — физическим или психологическим, и это показывает с пугающей ясностью, что мы не так уж далеко ушли от средневековья, как любим думать.
Профессор Стратфорд вызывает читать каждую сцену по очереди — даже меняет исполнителей одной и той же роли, чтобы больше людей попробовало себя, погрузилось в текст.
В начале Тайлер и Дара спотыкались на каждой фразе, явно не в восторге от такого пристального внимания, но к концу занятия выбранные чтецы уже почти бегут вниз — с большим энтузиазмом, с драматическими возгласами и жестами, всё больше вживаясь в пьесу, забывая о смущении.
Читающий роль Капулетти — парень с растрёпанной шевелюрой и в узких, облегающих джинсах — особенно выделяет, с почти болезненной интонацией, ключевые слова: «Моя дочь ещё чужая в этом мире… Она ещё не достигла четырнадцати лет… Слишком молода, чтобы выходить замуж».
Он прав, он абсолютно прав, он защищает свою дочь от слишком раннего замужества, и тогда почему позже, так внезапно, так бесповоротно, он меняет своё мнение? Почему обручает её с Парисом, не спросив, не учитывая её волю?
Тяжесть этого вопроса висит в аудитории, превращая обычную пыльную, пахнущую старыми книгами и мелом комнату в общее, коллективное переживание, в нечто большее, чем просто академический анализ.
Это больше, чем разбор текста, больше, чем понимание литературных приёмов, это воплощение, жизнь внутри этих страниц — изнутри наружу, через наши голоса, наши интерпретации.
Обсуждение бодрит меня, заставляет кровь бежать быстрее, несмотря на постоянную, ноющую тревогу, сидящую где-то глубоко в животе, — а что, если он завалит меня на экзамене из-за того, что произошло между нами? А что, если он сейчас вызвал меня с этим вопросом, чтобы потом использовать мой ответ против меня, чтобы доказать, что я сказала не то, что он хотел услышать?
Я опускаюсь на полсантиметра ниже в своём кресле, пытаясь стать менее заметной.
— На этом заканчивается третья сцена первого акта, — говорит профессор Стратфорд, когда последние чтецы возвращаются на свои места, слегка запыхавшиеся, но с блеском в глазах. — Вот почему на смерть двух людей требуется целых три часа сценического времени. Вы чувствуете эту тяжесть, правда? Тяжесть вашей собственной тревоги, знание грядущей трагедии, которое уже сейчас, в самом начале, давит на вас? Предвидение не всегда дар, не всегда благословение, в этой пьесе Шекспира — это точно проклятие.
Старомодный, дребезжащий звонок раздаётся по коридорам старого здания — знак, что девяноста минут лекции истекли.
В новых корпусах таких звонков нет, только тихие световые сигналы, но здесь, в этом памятнике другой эпохе, сохранился этот слегка дребезжащий, но отчётливый звук, разносящийся под высокими сводчатыми потолками.
Обычно при первом же его звуке все хватают вещи и бегут к выходу, даже если преподаватель ещё что-то договаривает, но сейчас — все лишь смотрят на профессора Стратфорда, замершие в ожидании.
Профессор Стратфорд медленно кивает, как бы давая разрешение.
— Если у кого-то есть вопросы — подходите, спрашивайте. Или не спрашивайте — я объясню первое задание и критерии оценки, когда мы дойдём до нужного момента в тексте. На следующей паре наш несчастный, влюбчивый Ромео наконец встретит свою Джульетту на балу у Капулетти, и мы посмотрим, стоит ли одна эта встреча всех последующих смертей.
Только после этих слов все начинают вставать — шум рюкзаков, ноутбуков, курток, смешавшихся голосов, но движения какие-то замедленные, неохотные, будто никто не хочет покидать это пространство, где только что происходило нечто важное.
Он встаёт с края стола, расправляет плечи и наконец — наконец — снова смотрит прямо на меня, и его взгляд недвусмысленен, не оставляет места для сомнений.
— Мисс Хилл, — произносит он моё имя так, будто это приговор. — Зайдите ко мне в кабинет после занятия, пожалуйста. У меня есть к вам несколько вопросов.
Мои щёки вспыхивают жарким, предательским румянцем — я чувствую, как они горят, но он этого не видит, потому что уже поворачивается и уходит через ту самую личную дверь, что ведёт в его кабинет, оставляя за собой волну шепота и любопытных взглядов.
— Чёрт, — слышу я голос Тайлера рядом. — Первая пара, первый день — и ты уже влипла? Что ты такого наговорила?