Он изучает меня прищуренными глазами, и в его взгляде что-то меняется, становится менее враждебным, более… заинтересованным.

— Если люди узнают, — говорит он медленнее, чем раньше, обдумывая каждое слово, — это будет чистая правда для всех, кроме нас двоих. Так зачем тебе рисковать, если ты так этого боишься?

Слёзы снова, предательски, подступают к глазам, но я сжимаю зубы.

— Потому что… потому что та ночь была моим единственным способом достать деньги на новый учебник по экономике, который мне был отчаянно нужен. И на эти дурацкие синие тетради для выпускных экзаменов — потому что хотя моя стипендия и считается полной, она не покрывает такие мелочи, как канцелярия! Как, по их мнению, мы должны за них платить? Воздухом?

— Энн… — начинает он, и в его голосе впервые звучит что-то, отдалённо напоминающее мягкость.

— Нет, — резко обрываю я его. — Ты не имеешь права звать меня так. Не здесь. Здесь я — мисс Хилл. А ты — профессор Стратфорд. И так должно оставаться.

Его лицо снова становится бесстрастным, закрытым — и я почти жалею о своих резких словах, потому что лучше бы его злость, даже презрение, чем эта холодная, непроницаемая маска преподавателя, за которой ничего не разглядеть.

— Мисс Хилл, — произносит он официально, и это звучит как приговор. — Почему ты не уехала дальше от центра, если так боялась быть узнанной?

Я фыркаю, не в силах сдержать горькую усмешку.

— Думаешь, у меня есть своя машина, чтобы кататься по городу в поисках подходящего места? Нет, я езжу на метро Тэнглвуда, как и большинство студентов. Или трачу деньги, которых у меня нет, на «Убер» — самый дешёвый вариант, с попутчиками, которые могут попытаться лапать меня в туалете по дороге. «Крессида» была в зоне досягаемости, вот и всё.

Он выглядит слегка ошеломлённым — будто простая, бытовая бедность ему в голову не приходила, будто он жил в таком финансовом пузыре, где такие проблемы просто не существовали.

— Ты зарабатываешь тысячу долларов за час, — замечает он, и в его голосе снова звучит недоверие.

Я не могу сдержать закатывания глаз, это уже слишком.

— Я зарабатывала десять долларов в час в университетской библиотеке по программе work-study, и это были тяжёлые, скучные часы. Та ночь в «Крессиде» была первой и единственной в моей жизни, когда я сделала нечто подобное, когда я вообще подумала о чём-то подобном.

Скепсис снова темнит его красивое, выразительное лицо.

— Правда? — спрашивает он, и это не вопрос, а скорее обвинение, проверка на прочность.

— Да, правда, — отвечаю я, глядя ему прямо в глаза, не отводя взгляда.

— А твоя подруга? Та, что была с тобой? — допытывается он, и я понимаю, куда он клонит.

Моя подруга делала это куда чаще, для неё это был почти бизнес, но это не его дело, это между мной и Дейзи.

— Это не твоё дело, — говорю я резко.

— Это становится моим делом, если она замешана в каком-то плане по шантажу, — парирует он, и его голос снова становится жёстким. — Та ночь… это была ночь, когда я вернулся в Тэнглвуд после долгого отсутствия. Ночь, когда меня затащили на этот проклятый благотворительный вечер в смокинге, от которого я отчаянно пытался сбежать. Единственная ночь за последние годы, когда я поддался…

— Поддался чему? — переспрашиваю я, заинтригованная, несмотря на себя.

Он качает головой, и тёмный, неотрывный взгляд не отрывается от моего лица.

— Ты выглядела новой, свежей.

— Новой? — не понимаю я.

— Зелёной. Нервной. Юной, как потерянный ягнёнок, который забрёл не в то стадо. Неискушённой, и от этого невероятно соблазнительной.

— Значит, теперь ты меня просто оскорбляешь, — говорю я, но в моём голосе нет настоящей обиды, потому что в его словах я слышу не оскорбление, а нечто иное.

— Поэтому на тебя пялились все в том баре — и мужчины, и женщины, — продолжает он, не обращая внимания на мою реплику. — Комната была полна хищников, ищущих лёгкую добычу. Ты это почувствовала, я видел это по тому, как ты ёрзала. Они хотели тебя сожрать, разорвать на части.

Несмотря на всю серьёзность ситуации, несмотря на то что он всего в нескольких дюймах от меня, несмотря на то что я ощущаю его мужской, мускусный запах, помню его тело, и от этого воспоминания моё собственное тело сжимается в сладком ожидании — я смеюсь.

Это короткий, нервный смешок, но он вырывается сам собой.

— Никто на меня не смотрел, я была невидимкой, как всегда.

— Они готовились наброситься — особенно после того, как твоя подруга ушла, оставив тебя одну, — настаивает он. — Я видел их взгляды, как они оценивали тебя.

— Если кто и набросился в итоге — так это ты, — указываю я, и в моём голосе звучит не упрёк, а констатация факта.