Аудитория замирает, этот вопрос кажется слишком личным, слишком провокационным для первого занятия, но затем обсуждение вспыхивает с новой силой.

— Я бы предпочёл контролировать свою судьбу, даже если в итоге проиграю, — говорит кто-то.

— Не для меня, — отвечает другой, парень, похожий на спортсмена, с широкими плечами и уверенной ухмылкой. — Дайте мне хороший дом, личного повара, прислугу и стабильный доход — и я без проблем женюсь на ком скажут, если это будет частью сделки.

Класс смеётся, но смех нервный, невесёлый.

Кто-то с задних рядов, девушка с тихим, но упрямым голосом, вмешивается:

— А можно ли вообще сказать, что брак с Парисом был бы для Джульетты безопасным? У женщин в то время не было практически никаких прав, они считались собственностью мужчин. Если бы он оказался жестоким или даже абьюзивным — она бы не смогла просто уйти, развестись было практически невозможно.

Эти слова повисают в воздухе, отрезвляя всех, и наступает тяжёлое, осознанное молчание.

Профессор Стратфорд выглядит удовлетворённым, даже слегка улыбается, что на его обычно строгом лице смотрится почти неестественно.

— Вот почему этот курс называется «Продвинутый сравнительный анализ литературы», дамы, господа и все остальные, — говорит он, обводя аудиторию взглядом. — Мы будем говорить о власти — кто её имеет и кто нет. О контроле — над собой, над другими, над обстоятельствами. Об опасности — физической, эмоциональной, экзистенциальной. Об идентичности — и о том, как она строится и разрушается. — Он делает драматическую паузу, и я остро, почти физически чувствую, как он намеренно не смотрит на меня сейчас, и это ощущение похоже на то, как выходишь из-под солнца под холодную тень высокого здания: резко, темно, шокирующе после того тепла, что было в его внимании. — И о сексе, конечно. О его роли во всём этом.

Раздаётся сдержанный, нервный смешок на этом слове, но большинство студентов смотрят серьёзно, даже сурово.

В аудитории есть традиционная кафедра с микрофоном, но ему она явно не нужна, он не садится за большой стол с кожаным креслом, как делают большинство преподавателей.

Вместо этого он присаживается на край стола, свесив ноги, — абсолютно комфортно, будто перед ним не сотня любопытных, оценивающих глаз, а его собственная гостиная.

Он достаёт из заднего кармана брюк маленькую, потрёпанную книгу в твёрдом переплёте, пожелтевшую от времени и частого использования, и я не узнаю обложку — по крайней мере, с такого расстояния, это явно не университетское издание из библиотеки, это его личная, зачитанная до дыр копия.

Он открывает её на первой странице, проводит пальцем по тексту.

— «Входят Сэмпсон и Грегори, с мечами и щитами, из дома Капулетти», — читает он вслух, и его голос сразу же приобретает иную, театральную окраску.

Он указывает пальцем на Тайлера.

— Вы — Сэмпсон. — Затем его взгляд падает на девушку по имени Дара, сидящую рядом. — А вы — Грегори. Один из двух слуг, которые начинают пьесу с похабной перепалки на улице. Подойдите к доске. Шекспир предназначен для того, чтобы его слышали вслух, а не молча проглатывали глазами, так что сегодня мы будем не читать, а говорить, проживать текст.

Немного ворчания, недовольных взглядов — но они встают и неохотно спускаются к передней части аудитории.

Они нервничают, спотыкаются на старомодных словах и сложных метафорах, но у профессора Стратфорда неожиданно много терпения к их произношению и интонациям — он не поправляет их резко, когда они явно ошибаются, а лишь тихо подсказывает следующую фразу, когда они застревают, помогая пройти через сложные места.

Он останавливает их каждые несколько строк — чтобы обсудить не только буквальный смысл сказанного, но и символический, исторический контекст, мотивацию персонажей, и, в отличие от других преподавательских обсуждений, где правильный ответ только один, он действительно хочет услышать наши мнения, наши интерпретации происходящего.

Я привыкла, что преподаватели ставят оценки по тому, насколько точно наши слова повторяют мнение прославленных экспертов, цитаты из критических статей, здесь же он подаёт эти экспертные мнения лишь как один из возможных вариантов, один из голосов в хоре, позволяя нам, студентам, приносить свои собственные идеи, свои перспективы, какими бы незрелыми они ни казались.

И я узнаю о себе нечто новое через этот процесс — как легко я впадаю в привычку искать «правильный» ответ вместо того, чтобы искать свой собственный, как я боюсь ошибиться, даже когда ошибка — часть обучения.