Но его руки, которые только что были такими жёсткими, становятся неожиданно нежными, когда он разматывает ремень с моих запястий, и этот момент — тяжёлое, неровное дыхание после, тишина, наполненная тысячью невысказанных слов, — кажется мне более обнажающим, чем когда он прижимал меня к холодному окну, обнажив грудь, более интимным, чем его член внутри меня.

Как унизительно и глупо чувствовать, будто я что-то безвозвратно потеряла, чувствовать эту странную, щемящую неуверенность после того, как девственность отняли, словно это что-то значит в нашем современном, циничном мире, и всё же — значит, чёрт возьми, значит, и от этого знания становится ещё горше.

И хуже всего — что я не жалею, ни капли, не жалею, что ждала, отталкивала всех этих пахнущих дешёвым пивом и потом парней, даже когда они злились и обзывались, не жалею, что ждала незнакомца — именно этого незнакомца, этого мужчину, который, кажется, знает, что делать с моим телом лучше, чем я сама.

Он обнимает меня сильными, уверенными руками и шепчет что-то в мои волосы, горячие слова, которые проникают прямо под кожу: храбрая девочка, ты такая сладкая, я не мог не взять тебя, с той самой минуты, как увидел, должен был обладать, ты моя.

И я понимаю: это не просто утешение, не пустые ласковые слова, сказанные для галочки, это его внутренний мир, обнажённый так же, как я была обнажена у окна, его самые глубокие, тёмные тайны, его интимная, скрытая душа, и он приносит их мне в дар, пока его сперма ещё греет меня изнутри, смешиваясь, возможно, с каплей крови, и я внезапно, отчаянно хочу эту кровь, хочу, чтобы она что-то символизировала — не боль, не потерю, а переход, инициацию, хочу, чтобы она говорила: я наконец стала женщиной по-настоящему.

И это ощущение — как дверной косяк, через который ты переступаешь в новую жизнь.

Я переступаю через него сейчас, иду и иду по этому новому, незнакомому коридору, пока не оказываюсь на самом краю обрыва, и вся ночь, тёмная и бесконечная, расстилается передо мной, и ещё один шаг — и я падаю прямо вниз, в бездонную, мягкую тьму без снов, в сильные руки, которые держат меня, охраняют, необъяснимо — дикие, крайние, грубые, жестокие, всё это — и ещё неожиданная, почти невыносимая нежность, место, куда можно приземлиться, пока я погружаюсь в глубокий, беспамятный сон.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Французские тосты

Я просыпаюсь одна, и это знание приходит ко мне первым — прежде, чем я успеваю ощутить шелковистую прохладу простынь под голой кожей, прежде, чем до меня доносится лёгкий, почти неуловимый аромат лаванды и лимона, витающий в воздухе, и даже прежде, чем я осознаю благословенную прохладу кондиционера, который, несмотря на яркий солнечный свет, льющейся сквозь высокие окна, создаёт вокруг меня плотный, уютный кокон из тишины и пустоты.

Я знаю, что я одна, с той же неопровержимой уверенностью, с какой чувствую биение собственного сердца или запах дождя на асфальте, — и причина этой уверенности проста: такое со мной случается до ужаса редко.

В моей общаге я никогда не бываю одна: двести квадратных футов, поделённые пополам с соседкой.

Дейзи — прекрасная соседка, тихая и уважающая личные границы, но само пространство остаётся тесным, пронизанным звуками чужой жизни.

А за этими тонкими, как бумага, стенами — сотни других студентов, чьи голоса, смех, музыка и споры вечно просачиваются сквозь щели, создавая нескончаемый, низкочастотный гул существования.

Официально система распределения по комнатам считается случайной, но никто в кампусе не удивляется, когда стипендиатов, вроде меня, отправляют прямиком в Хэтэуэй — то самое общежитие, которое отделяет от официального списания в утиль всего одна серьёзная протечка крыши или массовое нашествие плесени.

Не все жильцы здания — стипендиаты, иногда туда просто попадают по невезению, вытянув самую короткую соломинку в лотерее распределения.

Но суть в том, что там всегда полно людей, всегда есть это фоновое присутствие других жизней, — и именно поэтому я сейчас с такой болезненной точностью ощущаю его отсутствие.

Этот гостиничный люкс, наверное, размером со весь этаж моего общежития — и он абсолютно пуст, наполнен только дорогой мебелью, дорогими картинами и тяжёлой, давящей тишиной.

Значит, Уилл ушёл ночью, не разбудив меня, не попрощавшись, не оставив никакой записки, кроме той, что лежала под деньгами.

Зачем ему было что-то говорить? Он мог бы разбудить меня и выпроводить, но решил дать поспать, и я не знаю, следует ли мне быть за это благодарной или ещё более униженной.

Я не знаю правил этикета — ни для случайной ночи, ни для ночи, которая была куплена и оплачена, а может, это было что-то третье, не поддающееся определению.