Я сморгнула слёзы на сухую роговицу и сперва не поняла, почему они медленно стекали из-под век по щекам. Неужели я плакала?

Во сне всё было солнечным и жарким, там гомонили люди и слышалось конское ржание… а потом я очнулась опять здесь, в мягких сумерках. Солнца в этом мире никогда не было. Неподалёку в костре потрескивали сухие ветки. Его развёл Майкл, очнувшийся первым после Жатвы.

Я потянулась, разминая тело, затёкшее, словно после сна. Но сон тот был не обычным, а постсмертным: всё дело в том, что, когда во время Жатвы нас убивают, при перерождении мы видим странные и удивительные вещи.

Кто-то из Беглецов утверждал, что при помощи таких снов постепенно вспоминали, кто они. Откуда. Чем занимались раньше. Далеко не у всех получалось это узнать: мы стремились сбежать туда, за кромку леса, и не попасться ни в одну ловушку Палача, не угодить под нож Охотника, не быть несчастной жертвой Барона Субботы. Но, когда они убивали нас, мы видели вот такие прекрасные сны. В остальное время мы не спали.

Не спали никогда.

– Ну как самочувствие? – Конни присела на корточки и положила руку на моё плечо.

Не передать, насколько я была благодарна ей за то, что при пробуждении она оказалась рядом. Тело всё ещё болезненно ныло после того, как меня кромсали ножом-вендеттой: у Барона Субботы рука была тяжёлой. Над нашими головами низко висело тусклое, тёмное небо с тяжёлыми тучами. Мы были там же, где и всегда – в исходной точке, у подножия Непреодолимой скалы, обдуваемой всеми ветрами. Её обступал густой, непроходимый лес. Каждый раз мы пробуждаемся здесь после того, как убийцы нас ловят. Такие уж правила. Они кончают нас – а мы, несмотря на угрозу новой боли и новой смерти, рвёмся туда, за лес, за равнину, к краю топей, до которых им нет дела, к свободе. Но я слышала, что почти никто из Беглецов никогда там не был, а кому доводилось, становился жертвой Повелителя Луней. Кто это, не знал никто из нас, потому что мы не доходили до топей – мы даже до кромки леса не могли добраться! – но из уст в уста Беглецы, жившие здесь дольше остальных, передавали нам, неопытной мелюзге, истории об убийцах Равнин и Болот. И о Повелителе Луней, который, как говорили, был настолько страшен и силён, что даже пожирал других таких же, как он.

Охотников.

В этом мире было всегда холодно. Я обхватила себя руками, затем медленно села на землю и поджала колени к груди. Моё некогда белое платье хранило тонкий кровавый след на ткани. Ажурное кружево натянулось на коленях, на подоле юбки бахрома стала алой. Я жалась и страдала от холода, вспоминая сон, где мне было так тепло и так хорошо. Я всё ещё чувствовала запах конского навоза, сена и песка. С неба там лился обжигающий свет золотого солнца, и мир вокруг был рыжим и голубым. Я вспоминала чьи-то руки, но чьи, сказать точно не могла. В каждом их прикосновении было столько искренней нежности, что я коснулась своей щеки ладонью, как когда-то чужая рука ласкала меня. Но прошло немного времени, и сон растворился в туманном ничто. Мне снова стало холодно и одиноко.

Конни с сожалением сказала:

– Всё в порядке, Лесли. Ты не одна не смогла. Никто из наших не добирался до края леса уже столько Жатв. Только старичкам из другой группы удалось однажды.

– Что с ними сейчас?

– Кто знает? Они просто не вернулись сюда. Может, спаслись, а может, нет. Вдруг им повезло. Или нет.

Я покачала головой, шмыгнула носом. Конни, убрав от лица свои красивые огненно-рыжие волосы, мягко и печально улыбнулась мне, когда услышала, как я буркнула:

– Я больше не хочу попадаться им.

– Никто не хочет. Это чертовски больно… Я-то знаю, я здесь дольше твоего. И каждый раз накатывает такое чувство отчаяния.

Конни всегда находила правильные слова. Отчаяние – вот что чувствовали все мы. Мир Иктоми – не то место, где хоть кто-то хотел бы находиться. Кем она была, знали все; иногда мы видели её огромную многоногую тень там, вдали, над деревьями, и стихали, и цепенели, когда она скользила мимо: бездушное, страшное воплощение смерти. Бог и дыхание здешнего мира. В такие секунды я думала, как милосерден мой Бог, в которого я верила, поскольку не давал видеть себя и свой образ, а давал людям обманчивое чувство одинокой свободы.

У самой скалы сидел Майк. Прислонившись к валуну, ладонью он прикрыл от холодного ветра огонь из вечной зажигалки, в которой, сколько бы мы её ни жгли, не кончался бензин, и хмуро смотрел на ровное голубое пламя. Взгляд его был мрачен. Длинные тёмно-каштановые кудри он завязал в хвост.

– Я больше из-за неё подставляться не намерен, – хмуро сказал Майк.

– Она всё сделала нормально, – возразила Конни. – Иногда не везёт всем, Мик. Тем более – в лесу. В этот раз их было двое, и мы явно не в лучшей форме, чтобы сладить с Бароном, а тем более с Бароном и с Охотником. Я не знаю таких людей, которые могли бы с ними справиться, а ты?