Он просил полицию о том, чтобы Конни и его включили в программу защиты свидетелей, но копы сообщили, что пока в этом не было никакой необходимости. Констанс оказалась лишь второй оставшейся в живых жертвой Мистера Буги за всю немалую историю его кровавых преступлений – однако никто из полицейских не мог утверждать, что это был действительно он. Конни описала преступника как высокого мужчину, полностью закрытого одеждой, с маской на лице. Он вошел в дом вместе с гостями, которых пригласила покойная Сондра. Возможно, он их хорошо знал. Полиция стала работать в этом направлении, проверяя всех знакомых кузин Кэрриган. Сама Конни в начале вечеринки отдыхала на втором этаже, приняв аспирин, – от шумной музыки у нее быстро разболелась голова. Криков и странных шумов она не слышала, потому что музыка играла очень громко, а когда Констанс спустилась к ребятам, обнаружила, что все они были уже мертвы.

После этого она попыталась сбежать, но убийца догнал ее и ненадолго оглушил. Он держал ее за горло, насилуя на кухне. Сначала – сидя на стуле, затем – возле стены, подняв на себя. Когда он был готов убить ее, в дом приехала мачеха Джо. Кто-то нажаловался ей, что племянница устроила слишком шумную вечеринку. Копы пробили номер: звонок поступил с городского автомата в старой Смирне. Когда Джо вошла в дом, она очень испугалась вида трупов и подняла крик. Тогда убийца отшвырнул от себя Конни и переключился на Джо, а после, вероятно, просто забыл про недобитую, оставшуюся в живых жертву – или подумал, что с нее хватит. Конни не помнила, как он ушел, потому что потеряла сознание, когда увидела, как убили Джо. История звучала очень складно, потому что Конни почти нигде не солгала.

Но она не рассказала, как удалила с телефона Тейлора злосчастное видео и долго искала телефон Чеда, однако так его и не нашла. Она не рассказала о том, как разбила телефоны Тейлора и Джо и закопала их в лесополосе, до которой было совсем недалеко идти. И не рассказала, что плакала на допросе вовсе не из-за того, что погибли ее друзья и мачеха.

Конни надолго замолчала после всех формальных мероприятий, а потом, уже весной, когда им с отцом разрешили переехать в Миннесоту, смогла хотя бы немного выдохнуть. Каждую неделю Гарри Мун узнавал, как ведутся дела по поимке преступника, а Конни ежедневно просматривала вместе с ним криминальные сводки штата. Она помнила рассказ Гвенет о том, как однажды, сидя в кофейне, та увидела фотографию Клайва Канна в новостях. Конни боялась увидеть точно так же фотокарточку Хэла, Хэла Оуэна, застреленного полицией или арестованного, пойманного за все совершенные им убийства. Просыпаясь ночами в поту, от собственных сдавленных хрипов, Конни все еще видела, совсем как наяву, Хэла. Во снах этих он лежал на асфальте накрытым белой простыней – и Конни всегда плакала, уткнувшись в подушку и накрывшись с головой одеялом.

Ей очень не хватало Хэла Оуэна, и даже отец, который теперь принадлежал только Конни, не смог заменить того, кого она боялась и так хотела увидеть хотя бы раз.

Никто бы не смог. * * *

Гвенет Оуэн умерла пятого декабря две тысячи двадцатого года. Ни Джой, ни Сесиль не застали этого. Их не стало еще раньше. Обе пропали, куда – никто не знал. Близких родных, настолько близких, что озаботились бы их исчезновением, ни у одной не оказалось.

Перед смертью Гвенет долго чувствовала сильную слабость, такую, что уже не могла встать с постели. Она жаловалась на боль во время глотания, последние месяцы ее часто и обильно рвало, и она стала похожа на тень себя. Лишенная аппетита, страдающая сильным слюнотечением, с каждым проглоченным куском она ощущала только вкус металла и лежала на кровати не шевелясь, чтобы сильнейшая боль в животе не разрывала ее на маленькие кусочки. Она думала умереть достаточно быстро, чтобы избежать воспоминаний о своем прошлом, – но они преследовали ее. В газетах она успела прочитать о новом страшном убийстве, потрясшем все северное побережье. Отложив газету, она поклялась больше никогда не вспоминать сына, но каждую ночь он снился ей. Но только в начале декабря, впав в предсмертное забытье, где ее не мучила ни кровь в моче, ни потливость и одышка, ни рвота, ни рези в желудке, Гвенет на грани между дремой и явью увидела то ли сон, то ли воспоминание. Тогда она была совсем еще молодой, и тела ее мужа и его брата лежали в подвале. Она не помнила, как свыклась с этим, но это произошло, и ей некуда было деться. Зато помнила, как готовила омлет, повязав на талию свой привычный фартук, когда Клайв подошел к ней со спины, обнял и наклонился так, что она ощутила дыхание на своей шее. Он сунул руки под фартук, ей на живот, и тихо сказал:

– Таким должно быть каждое твое утро.

Она уже позабыла, делал ли так ее муж: он прошел по ее жизни вскользь, почти незамеченным, как призрак. Но Клайв остался в ней, как глубокий кровавый отпечаток, сделанный в снегу, пока его не заметет буря. А потом буря эта стерла и его.