Пятнадцать миллионов долларов. Во столько оценивалось ожерелье Фоксов.

Украсть его при такой охране? Дополнительная награда.

Селина пришла на бал в красном платье с длинными рукавами. Она быстро осмотрела комнату, оценивая исходные данные, прошла мимо Люка и поздоровалась с его матерью. У нее не хватило духу задержать взгляд на доброй, сияющей женщине, которая пригласила ее к себе домой, на женщине, которую ей предстоит обокрасть. На высокого, обаятельного мужчину рядом с ней – точная копия Люка через двадцать-тридцать лет, – который приветствовал каждого гостя так, будто они были близкими друзьями.

Так что поздоровались они быстро, и прежде чем Люк успел отпустить стоящего перед ним гостя и повернуться к ней, Селина растворилась в толпе, вильнув бедрами, – этот жест все скажет за нее.

Они не встречались и не разговаривали друг с другом с той самой ночи, хотя он дважды стучал в ее дверь. Но ей не хотелось отвечать.

Следующие два часа она чувствовала на себе его взгляд. Когда танцевала с бесчисленными мужчинами, ела и пила с могущественными женщинами Готэма. И сейчас, когда она танцевала с престарелым бизнес-титаном, а ее губы растянулись в пустой, жеманной улыбке, она чувствовала, как, даже стоя на другом конце зала, Люк смотрит на нее.

Он разговаривает с по-настоящему древним стариком – чудесно. Старик всерьез повис у него на ушах, и хотя Люк вроде бы внимательно слушал… Селина проигнорировала взгляд, который он на нее бросил. Возможно, она несправедлива, возможно, чересчур обидчива, но…

У нее в голове до сих пор звучал его равнодушный голос. Который говорил, что ему вообще все равно, чем она там занимается. Вот и ей вообще все равно, станет он извиняться или нет.

Она сама виновата. Что ждала другого ответа.

Мелодия подошла к концу, и Селина выпорхнула из объятий своего партнера, одарив старика улыбкой. Не успела она и шагу ступить, как у нее за спиной раздался низкий голос:

– Не возражаете, если я ее у вас украду?

Старик только обаятельно поклонился и отступил.

Селина посмотрела на Люка. Он посмотрел на нее.

– Привет, – сказал он. Его голос был немного хриплым. Одет Люк был в парадную форму морской пехоты, безупречен, как и всегда.

Если она сейчас разыграет драму, развернется и уйдет, это только привлечет к ней внимание. Когда на весах лежит ожерелье, спрятаться от чужих взглядов проще всего, если ее здесь увидят, но не заметят.

– Привет, – ответила Селина, протягивая ему руку.

Люк молча положил ладонь ей на талию и увлек ее танцевать.

Селина поморщилась, когда зал наполнила нежная и старая джазовая мелодия.

Только не эта песня. Что угодно, но только не эта песня.

Хоть это песня и не из «Карусели», но сколько раз она слышала, как Мэгги включает ее и подпевает, стараясь изо всех сил? Сколько раз под эту песню они с сестрой танцевали медляк на кухне?

Тело стало чужим, а платье удушающе тесным. Каждая нота и бит вонзались в живот. Она с трудом могла смотреть на Люка, на всех остальных.

Сопротивляясь нарастающей в груди боли, Селина уставилась на точку у Люка за плечом.

Успели закончиться первый куплет и припев, прежде чем Люк спросил:

– Не любишь джаз?

Вопрос вырвал ее из тумана воспоминаний достаточно надолго, чтобы она посмотрела на Люка. Все это было в прошлой жизни. В прошлом мире. А этот новый мир, в котором она сейчас жила…

– Нет, вообще-то люблю.

Она сказала правду.

– А что у тебя тогда с лицом?

Она не сможет ему объяснить. Нет.

– Один человек, которого я… это была любимая песня. – Она покачала головой. – Старые воспоминания.

Вот и вся правда, которую она может рассказать.

Люк сглотнул.

– Прости, что так дерьмово повел себя тогда.

Селина напряглась:

– Все в порядке.

Люк нахмурился:

– Нет. После боя я всегда на пределе, а тут еще и боль, и усталость, и когда ты сказала, что ходила на свидание…

– Так я сама виновата, что ты мне нагрубил?

В ту же секунду к ним повернула головы престарелая пара. Люк отвел партнершу чуть дальше и понизил голос, с нажимом подчеркнув:

– Я этого не говорил.

– Нет, говорил.

Она стиснула зубы, отвернувшись, и обвела глазами зал, пытаясь найти путь отступления и уйти, избежав чужих взглядов.

Он прочистил горло.

– Я сорвался. Вот что я пытаюсь до тебя донести.

– Что тебе должно быть очень не все равно? – Ее голос звучал ровно, равнодушно. Ничего общего с мелодичным напевом Холли.

– Я думал, мы друзья, – сказал он осторожно.

Она снова на него взглянула. В ее голосе не было ни радости, ни эмоций.

– У меня нет друзей.

Его лицо исказила судорога.

– Ну, я пытаюсь это исправить.

Селина промолчала, и он продолжил:

– И еще я пытаюсь извиниться.