Она будет использовать каждый день для тренировки с мечом и кинжалом, пока ее руки не станут болеть, пока не сформируются новые мозоли. Пока тонкость не вернется к мышцам.

Она перестроила ее, то, какой она была.

Возможно, в последний раз, возможно, только на некоторое время, но она это сделает. Если только для Террасена.

Рован взлетел с мачты, изменившись, когда он приблизился к палубе. Он осмотрел ночное черное море за ними.

— Ты должна отдохнуть.

Она взглянула на него.

— Я не устала. — ее ложь, хоть в чем-то. — Хочешь потренироваться?

Он нахмурился.

— Обучение может начаться завтра.

— Или сегодня. — она отвела свой пронзительный взгляд.

— Это может подождать несколько часов, Аэлина.

— Каждый день имеет значение. — против Эравана даже день обучения будет считаться.

Челюсть Рована сжалась.

— Верно, — сказал он наконец. — Но он все еще может подождать. Есть. . есть вещи, которые нам нужно обсудить.

Тихие слова поднялись в его ярких глазах. «О тебе и обо мне».

Ее рот стал сухим. Но Аэлина кивнула.

В тишине они вошли в их просторные помещения, единственное украшение — окно на стене, показывающее море позади них. Вдали от комнаты королевы или любой другой каюты, которые она могла бы купить как убийца Адарлана.

По крайней мере, кровать, встроенная в стену, выглядела достаточно чистой, простыни свежие. Но Аэлина направилась к дубовому столу, прикрепленному к полу, и прислонилась к нему, а Рован закрыл дверь.

В тусклом свете фонарей они смотрели друг на друга.

Она перенесла Маэву и Каирна; она перенесла Эндовьер, множество других ужасов и потерь. Она сможет поговорить с ним. Первый шаг к восстановлению себя.

Аэлина знала, что Рован слышал ее сердце, когда пространство между ними было натянуто. Она сглотнула.

— Элида и Лоркан сказали тебе. . рассказали тебе все, что было сказано на том пляже?

Резкий кивок, настороженность наводнила его глаза.

— Все, что сказала Маэва?

Еще один кивок.

Она приподнялась.

— Я. . и о том, что мы мэйты?

Понимание и что-то вроде облегчения заменили эту осторожность.

— Да.

— Я твой мэйт, — сказала она, нуждаясь почувствовать эти слова на языке. — И ты мой.

Рован пересек комнату, но остановился в нескольких футах от стола, на котором она сидела.

— А что ложного, Аэлина? — его вопрос был низким, грубым.

— Разве ты не. . — она провела рукой по лицу. — Ты знаешь, что она сделала с тобой, с. . — она не могла сказать то имя. Лирия. — Из-за этого.

— Я знаю.

— И?

— И что ты хочешь, чтобы я сказал?

Она оттолкнулась от стола.

— Я хочу, чтобы ты рассказал мне, как ты к этому относишься. Если…

— Если что?

— Если хочешь, чтобы это оказалось ложью.

Глаза сузились.

— Зачем мне этого хотеть?

Она покачала головой, не в силах ответить и уставилась через плечо на море.

Казалось, он сократит расстояние между ними, но он остался там, где был.

— Аэлина. — его голос стал хриплым. — Аэлина.

Она посмотрела на него, на боль в его словах.

— Знаешь, чего я хочу? — он протянул свои ладони, одну татуированную, другую — пустую. — Я хочу, чтобы ты сказала мне. Когда ты это осознала? Почему ты не сказала мне тогда?

Она проглотила боль в горле.

— Я не хотела причинять тебе боль.

— Почему мне было бы больно знать правду, которая уже была в моем сердце? Знать то, на что я надеялся?

— Я этого не понимала. Я не понимала, как это возможно. Я подумала, может быть. . может быть, ты сможешь иметь двух мэйтов в течение всей жизни, но даже тогда я просто. . — она выдохнула. — Я не хотела расстраивать тебя.

Его глаза смягчились.

— Сожалею ли я, что Лирию втянули в это, что стоимостью игры Маэвы была ее жизнь и жизнь ребенка, которого мы могли бы иметь? Да. Я сожалею об этом, и мне жаль, что это произошло. — он будет хранить татуировку, чтобы помнить об этом до конца своих дней. — Но это не твоя вина. Я всегда буду нести бремя этого, всегда знать, что я решил променять ее на войну и славу, и что я играл прямо в руках Маэвы.

— Маэва хотела поймать тебя на пути к моему спасению.

— Тогда это ее выбор, а не твой.

Аэлина провела рукой по изношенному дереву стола.