– И когда мы поженимся, если я стану овощем, ты меня отключишь. Понял?

– Вы собираетесь пожениться? – выпучивает глаза Том.

– А чего нам ждать, – отвечает она, – у нас и так мало времени.

– Прости, мы хотели сказать по-другому, – неловко пожимает плечами Зак. – Мы тут поговорили, пока Бекка была в больнице… В общем, мы вроде как любим друг друга.

– И вроде как кое-кто не хотел в этом признаваться.

– Как здорово, – улыбается Том сквозь новый приступ боли. – Уйду, зная, что хотя бы вы счастливы.

– Когда ты… – осекается Зак.

– Еще не решил, нужно все подготовить. Там и завещание, и выплаты от страховой получить, чтобы закрыть кредитку. Думаю, недельку продержусь.

– Ты сказал жене?

– Не могу. Она знает только, что возобновили лечение, остальное… Язык не поворачивается. Как представлю, что она смотрит на меня с жалостью, – ком в горле. Я трус, да?

– Ты просто ее очень любишь, – качает головой Бекка. – Но ты не трус. Ты вообще смелый парень, Том, ты боролся. Не думай, что я не замечала, как ты не можешь есть и глотаешь таблетки, чтобы во время мессы не вылезли побочки. Мне кажется, большинство сдались бы на середине пути.

– Спасибо, Бекс. В общем, я не знаю, как ей сказать. Но, скорее всего, я сюда уже не вернусь.

– Это последний наш завтрак, – горько усмехается Зак. – Жаль, что не продержались хотя бы год, отец Ричардс выдал бы нам значки.

– Мы будем приходить сюда каждую субботу, – обещает Бекка. – Ну, пока сами живы.

– Это было хорошее время, – признается Том. – Вы мне здорово помогли, и я очень благодарен вам.

– Не думал, что скажу это, но мне тоже понравилось, – отвечает Зак. – Будет не хватать тебя, Манчестер. Ты мне многое дал.

– Мы тебя не забудем, – улыбается Бекка. – Когда соберешься уходить, помни, что мы будем за тебя молиться… ну, я точно.

В ее глазах скапливаются слезы, и Том улыбается, чтобы подбодрить. Он не хочет ничьих слез о себе: наоборот, единственное желание – это чтобы воспоминания о нем были радостными. Особенно у Бекки, у нее и без его смерти много дерьма в жизни.

– Все будет хорошо, – обещает Том. – И заметьте, отец Ричардс добился, чего хотел: мы все помогли друг другу.

– Да пошел он в жопу, – отворачивается Зак. – Мы сами это сделали.

Прощаясь со своим клубом «Завтрак», Том обнимает их обоих с благодарностью, пытаясь молча показать все тепло, которое чувствует. Незнакомые люди стали его новыми друзьями, единственными, с кем всегда можно было быть откровенным, как бы паршиво себя ни чувствовал. Теми, к кому он приходил со своими настоящими страхами, кто чувствовал то же, что и он.

В церковь они заходят вместе и на последней в его жизни мессе сидят притихшими. Том вместо молитв повторяет одну и ту же просьбу: дать ему смелости сделать все правильно. Не предать себя, не позволить страху управлять, не струсить в последний момент. Ему так нужна эта пресловутая сила духа, потому что на волевых он больше не справится.

Кажется, сегодня вся церковь его провожает: здесь особенно спокойно и даже как-то благостно. Проблемы и переживания остаются за воротами, и впервые за долгое время к Тому приходит то самое чувство, много лет назад определившее его отношение к вере: умиротворение. Словно Бог дает ему то, о чем Том так просил.

Дорога домой выдается долгой: «Индиго» намертво застревает в необычной пробке у Уильямсбергского моста. Том понимает, что в его списке людей, с которыми нужно поговорить, не хватает еще одного человека: мамы. Они не виделись уже почти восемь лет, и это всегда было одной из вещей, о которых он жалел.

Может, прошло уже достаточно времени и ей удалось его простить?

Сколько бы телефонов Том ни сменил, номера мамы и Джун он не удалял никогда. Так что, быстро пролистав адресную книгу до нужной буквы, он просто нажимает на кнопку звонка. В динамике слышатся долгие протяжные гудки, один, другой… Вряд ли мама знает его нью-йоркский номер, так что должна снять трубку.

– Алло, – слышится такой знакомый, хоть и постаревший голос.

– Привет, мам, – улыбается Том, игнорируя сигналящие машины со всех сторон. – Это я.

– Кто?

– Твой сын Том… Мама, ты вообще помнишь, что я есть?

– Я сказала тебе тогда, у меня больше нет сына. Что тебе нужно?

Сердце рвется на куски, и все, что он чувствовал в церкви, растворяется в автомобильных гудках и ее суровом тоне.

– Я умираю, мам. У меня рак, мне осталось всего пару месяцев… Я только хотел поговорить.

– Это Господь наказывает тебя за грехи, – с отвращением отвечает та. – Ты преступник, предал свою семью, бросил свою страну. Мне не о чем с тобой говорить.

– Некоторые вещи не меняются, да? Просто скажи, как Джун. У нее все в порядке? Мам, рак – это генетическое… Пусть Джун регулярно проверяется, ладно?

Ответом ему служит короткий сигнал отключения звонка.