Вот оно! Небольшое движение губами, которое можно было расценить как угодно, но я понимала: это имя точно узнали.

– Продолжайте.

– Мы в разгаре прелюдии, я раздета до пояса, Чарльз, – еще одно движение, – раздет до пояса. И тут у него ломается пожарная система, которая начала подавать звуковой сигнал и залила нас водой. Я понимаю, что сейчас Чарльзу будет не до секса со мной, прошу перезвонить, как починит, и уезжаю.

– Зачем вы подключались к его сети вайфай?

– Чтобы сообщить Фелисити, что у меня все в порядке. Она хорошая подруга и очень беспокоится из-за расставания с Рэем.

– Мы проверим эту информацию, – захлопнула папку Лейла. – Пока достаточно, вас вернут в камеру.

– Это же клетка, – вздохнула я. – На камеру совсем не похоже. А когда меня отпустят?

– Когда вы сообщите информацию, необходимую для расследования.

Томпсон подошел сзади и снял наручники. Тогда я наконец поняла: это не было концом, никто не собирался так легко возвращать мне свободу.

Допрос, сука, был только началом.

Быть подозреваемой в терроризме – худший опыт в моей жизни. Ноль из десяти на Yelp^[5], верните мои деньги.

Я потеряла счет времени, но упорно делала царапины на кушетке, считая допросы. Их было восемь, и каждый следующий проходил все менее продуктивно и все более жестко. Нет, меня не били, для этого британская полиция была слишком хороша, но в какой-то момент оставаться в роли глупышки-милашки казалось практически невозможным.

Сначала я обещала себе не плакать. Не ломаться. Не показывать слабости. Так гордилась собой во время первого разговора с Лейлой… Что ж, дальше все стало хуже. После четвертого допроса и очередного «кто ваши сообщники?» я разревелась, как школьница. Даже подумала: вот, сейчас из меня вытащат правду, и после этого возвращаться домой не будет смысла.

Но я выдержала. Или, вернее, Лейла так и не задала правильного вопроса, на который я не смогла бы соврать. Черт знает, помогло ли это сохранить мой образ и поддержать стратегию… Но когда я заливала слезами натертые наручниками руки, умоляя отпустить меня домой или хотя бы отправить в обычную камеру, а не клетку, вряд ли была похожа на террористку.

Рядом со мной на полу лежал сэндвич в пакете. Странно, но за все время я ни разу не чувствовала голод. Даже сейчас, когда распласталась на мокрой от слез кушетке и смотрела на него, все равно… ничего. Можно было бы похвастаться еще и тем, что я не спала, но пришлось бы соврать. Два или три раза меня просто выключало, и, когда это произошло впервые, проснувшись, я заметила отсутствие Томпсона: его сменил новый коп. Как выяснилось, его звали Бейтс.

Бейтс продержался не так долго – видимо, потому что у него не было книги, – а еще через время на его месте появился Галтон. Этот сидел с телефоном, залипая в однотипную игру вроде «Три в ряд». Ни один из них со мной не разговаривал.

А потом снова Томпсон, на этот раз с другой книгой. Он нравился мне больше всех, такой спокойный и внушающий доверие… Словно хоть кто-то здесь мог помочь. Слезы опять полились по лицу: я больше не выносила своего заключения.

Единственная, кто не сменился, – Лейла. Ебаная сука приходила раз за разом, всего единожды сменив одежду. Я тогда решила, что первые сутки моего пребывания здесь закончились, но время тянулось и тянулось, слова мы оказались в точке, где на самом деле его не существовало вовсе.

В подвале не было окон. День, ночь – я не знала, где что.

– Томпсон, – позвала я, повернувшись на бок, – подмигни, если они собираются меня убить.

Он поднял на меня взгляд, но снова промолчал.

– Приму за хороший знак, – слабо улыбнулась я. – Хотя иногда кажется, что смерть – не такой уж плохой исход. Все лучше, чем слушать твою бесконечную болтовню.

Истерика, из-за которой слезы текли все сильнее, захватывала позиции в моем сознании. Сколько времени прошло, а меня никто не спасал. Возможно, слова Эрика и Рэя так и остались словами, а я зря их защищала. Что, если моего имени на двери той спальни больше не было? Что, если Эрик с доберманами уже прятались где-нибудь в Бристоле, а Рэй – на севере?

Я запрещала себе верить, что они меня бросили, но с каждым допросом это становилось все более сложной задачей. Но Лейла ведь и добивалась моего отчаяния? Чтобы я перестала верить в своих мужчин и начала рассказывать то, что знала.

– А вас всего трое, да? Томпсон, Бейтс, Галтон. И я четвертая. Боннер. Мы тут вроде феечек Винкс. Или телепузиков.

Вытерев слезы и в очередной раз до боли прокусив пересохшую губу, я перевернулась на спину и пропела сквозь заложенный от рыданий нос:

– Тинки-Винки, Дипси, Ляля, По. Телепузик, телепузик, мы друзья!