Черт, я не должен желать постоянного напоминания о прекрасной змее, не должен испытывать беспокойство, учитывая гложущее меня отчаяние из-за ее поступка.

Получается, она вышла сухой из воды, а я сижу здесь и страдаю, хотя как раз я-то и не сделал ничего плохого.

Моя вина только в том, что я решил раз в жизни рискнуть.

Калли подала несколько исков против новостных агентств, но они нашли хитрые способы выкрутиться, отразить ситуацию без деталей и подробностей.

Будто можно поверить, что фраза «Рок-звезда попадает в Лузеривилль после обвинений, разрушивших карьеру» относится к кому угодно, только не ко мне.

Подношу леденец к носу, делаю глубокий вдох и на несколько мгновений возвращаюсь в тату-салон Джио в Нью-Йорке, в те минуты, когда она была совсем рядом и я мог прикоснуться к кремового цвета коже.

Вероятно, меня должно тревожить, что я не могу заставить себя отказаться от ежедневной доставки мятных леденцов из кондитерской в Бруклине, но предпочитаю об этом не думать.

В противном случае придется переключиться на изумрудное платье, туфли и прочие предметы одежды, которые лежат в гардеробной, на них натыкается взгляд всякий раз, когда пытаюсь что-то написать.

Смотрю на инструмент на коленях и вздыхаю, а затем бессловесно обращаюсь к Музам, умоляю послать вдохновение. Я чувствую, что медленно схожу с ума, неспособность к творческому процессу толкает меня дальше по закручивающейся спирали апатии и ненависти к себе.

И медиатор, и гитара далеко не новые; медиатор – блестящий кусок пластика с изображением двуглавого випера; бас-гитара винтажная, Fender Precision, отцу она досталась от его отца, который клялся, что на ней когда-то играл сам Пино Палладино.

Я всегда считал ее талисманом. Мой первый альбом «Пойду за тобой в ад» был создан из одной партии соло на этом инструменте. После того как он стал платиновым, я решил начинать каждый новый альбом одинаково.

Дальше по коридору есть комната, на стенах которой висят гитары, а в холле рядом с частным лифтом стоит небольшой рояль, но они меня не вдохновляют.

Сейчас в жизни, кажется, вообще ничего не происходит, и у меня порой появляются мысли бросить все навсегда.

Вздыхаю, откладываю гитару и встаю на ноги. Ощущение пустоты вырастает по мере того, как я выпрямляюсь, ее черные вьющиеся плети щекочут грудную клетку. Они сдавливают, ощущение такое, будто кости вот-вот затрещат под давлением. Я пробираюсь к кровати и заползаю под одеяло.

Тяжесть, жившая в моем теле много лет, грозит раздавить меня, и на долю секунды появляется желание, чтобы это наконец случилось.

Мне бы хотелось навсегда вычеркнуть из памяти ту ночь после благотворительного вечера, однако стоит мне погрузиться в сон, как просыпаются мысли о ней.

Впервые за несколько недель Лиаму удалось вытащить меня из постели. Он натягивает мне на голову бейсболку «Редс», надевает большие очки от солнца и бесформенную кофту, пожалуй, слишком теплую для начала лета.

Я позволяю ему проводить все эти манипуляции и вести меня за собой, ведь я уже несколько дней не видел белого света и солнца. Мы садимся в Джи-Эм-Си Сабурбан с затемненными стеклами и едем в какую-то забегаловку на Стейтен-Айленде.

Внутренне я готов к враждебному настрою толпы, не собираюсь прятаться, поэтому в баре снимаю очки и кофту. Неожиданно нас окружают сочувствующие люди.

Они говорят, что я оказался в непростом положении, что всегда будут считать человека невиновным, пока не будет доказано обратное. По непонятной причине такое поведение меня раздражает.

Смутное недовольство бежит по спине, покалывая каждый позвонок все сильнее, и вскоре меня начинает трясти от раздражения.

После того как я раздал дюжину автографов, Лиам подает мне пиво и приподнимает бровь.

– Все в норме? Спрашиваю, потому что три секунды назад мне казалось, ты набросишься на своих фанатов.

– Я в норме. Просто их оказалось слишком много вокруг и довольно неожиданно. – Беру бутылку и подношу к губам, чтобы скорее сделать глоток, даже не задумываясь, что мне не следует прикасаться к алкоголю. – Хорошо, что удалось быстро решить вопрос с общественностью.

– Теперь ты видишь, что сидеть взаперти столько дней – это плохо. Только подумай, как много ты упускаешь, когда сидишь и дуешься на весь свет. Ты даже забыл, как общаться с людьми. А это, между прочим, могло бы очистить твое имя. Но нет, тебя больше устраивает прятаться от мира и копаться в себе.

– Вообще-то я пытаюсь начать работать, – огрызаюсь я и смотрю с прищуром.

Специалист по рекламно-информационной работе, он всегда помнит о деле, всегда думает о моем имидже, его не волнует, что я утопаю в тоске.

– Не знаю, помнишь ты или нет, но, вот черт, музыка – единственное мое занятие.

Лиам вздыхает и делает глоток пива.

– Я все понимаю, чувак. Но нельзя просто так сдаться.

– Я и не сдался.