– Почему мы так быстро сменили тему с того, где застрял твой член? – спокойно спросил Кэмден.

– Спасибо, Золотой мальчик. Почему бы тебе не скормить меня львам? Или надавить на голову, когда я буду тонуть? – усмехнулся Ари, посмотрев на Линкольна, который вновь принялся за штангу. – Надеюсь, эта штанга упадет тебе на голову.

– Это же из «Незваных гостей», – фыркнул Логан и снова подпрыгнул. – Может, придумаешь что-то свое, Ланкастер?

Ари ухмыльнулся, выглядел он зловеще.

– Может, забьешь гол, Йорк?

Мы все рассмеялись, когда Логан показал нам средние пальцы на обеих руках.

– Почему мы зовем Уолкера «Большим папочкой»? – полюбопытсвовал Кэмден и поднял голову.

– Прости, Кэмден, но твой период «Большого Папочки» уже прошел и перетек в «Большого дедушку», – со всей серьезностью сказал Логан.

Кэмден вздохнул и снова закатил глаза.

– Мне всего 31, придурок. Я определенно все еще могу быть «Большим папочкой»!

– Если я не увижу, что вы, засранцы, в следующую секунду не начнете обливаться потом, будете выполнять упражнения на льду, пока не вырубитесь от усталости, – рявкнул тренер по силовой подготовке и выносливости, когда вышел в тренажерный зал из своего кабинета. – Что это за… сраный час сплетен?!

Ари подмигнул мне и одними губами прошептал «Б. П.» и начал поднимать тяжесть, а я фыркнул.

Я бы хотел остаться Диснеем, большое спасибо.

Хотя Ари был прав в одном… Я собирался стать «папочкой».

Я суетился на кухне, смешивал фрукты и овощи в смузи для Оливии. Я читал, какие лучше всего использовать, и это была смесь для «гидратации» во время беременности. На фоне был включен Моцарт, потому что недавно я вычитал, что младенцы могут слышать музыку в утробе матери и, предположительно, классическая музыка помогает развитию их мозга.

Я был почти уверен, что Тейлор Свифт повлияла бы так же, но, несмотря на это… не хотел уничтожить все свои старания.

Налив смузи в высокий стакан, я отнес его на бар, где она сидела и наблюдала за моими действия с ошеломленным выражением лица.

– Вуаля, вот и все, принцесса, – я хохотнул легким и дразнящим тоном.

Она напряглась, стоило этим словам вылететь из моего рта. Краска сошла с ее щек, Оливия опустила глаза на смузи и посмотрела на него так, будто в стакане был яд или что-то типа этого.

– Оливия? – пробормотал я. – Милая, ты в порядке?

Нервы скрутило в узел, когда я осознал, что она мыслями сейчас не здесь.

Что я упустил?

– Больше не называй меня так, – наконец прошептала она и, встав со стула, молчаливо ушла.

Конечно, я последовал за ней до самой спальни, потому что подобное не мог просто пропустить мимо ушей.

Она села на кровать и посмотрела через окно на задний двор.

– Оливия?

– Ты сказал, что нет ничего, что изменило бы твое мнение обо мне, – тихо сказала она и сгорбилась, чувствуя себя побежденной.

– И это правда, – решительно уверил ее я. – Нет ничего, что могло бы заставить меня отвернуться от тебя… перестать нуждаться в тебе. Ничего.

Повисла тишина.

– А если я скажу, что годами позволяла своему менеджеру избивать и сексуально домогаться меня. А когда он наконец изнасиловал меня, я никому не сказала.

Ее слова повисли в воздухе, задушенные и жадно поглощающие весь кислород в комнате – в какой-то момент показалось, что они выкачали весь воздух из этого тесного пространства.

Нас накрыло волной тишины, которую прерывал только бешеный стук моего сердца.

Вот. Вот как ощущается ярость. Вот как ощущается настоящая ненависть, та, что может поглотить всю твою жизнь, не оставив тебе ничего больше.

Не говоря ни слова, я, пошатываясь, пошел из спальни в ванную, согнулся над раковиной и, почувствовав подступающую к горлу желчь, блеванул.

С новым приступом тошноты во мне все сильнее закипал настоящий, первобытный, ужасный гнев.

Я убью его. Отрежу член и засуну ему в глотку.

А затем убью его.

Я выпрямился и встретился глазами с безумным мужчиной в зеркале, которого едва мог узнать.

С ревом я набросился на него, мой кулак впечатался в собственное отражение. Боль пронзила руку, когда разбилось зеркало, кровь брызнула на стекло.

Я был рад боли, наслаждался ей.

Хотя ничто не могло перебить то, что я чувствовал теперь, зная, что сделали с Оливией.

Я склонился над раковиной, с трудом сдерживая рвотный позыв. Через мгновение осознал, какой я тупой осел, что практически бегом отправился в ванную сразу после того, как она рассказала мне о такой сложной ситуации.

Черт.

Я вбежал в спальню, и меня охватило облегчение, когда увидел ее там.

Обойдя кровать, я подошел к ней. Когда увидел текущие по ее прекрасному лицу слезы, почувствовал внутри дикую боль. Слезы застилали мои глаза. Я рухнул на пол перед Оливией, моя грудь вздымалась от попыток сдержать бушующие внутри меня эмоции.