— Не пойму, почему ты так завелась из-за какой-то глупой фотографии. Ладно, я удалю ее… когда руки дойдут. — Я смеюсь. — Ничего же страшного? Все равно ее распространение уже не остановить. Пост стал вирусным. Но мы можем обсудить это позже. Прямо сейчас ты должна уйти. — Я указываю в том направлении, откуда она пришла.

Рен делает два шага и поскальзывается.

Я успеваю схватить ее за руку, прежде чем она падает на задницу. Она вырывается, бормоча что-то о том, что справится сама, и устремляется вперед.

Ну, пытается.

Видимо, ее устойчивость на льду держалась исключительно на гневе, а он уже угас.

— Ради всего святого, — вздыхаю я. — Поднимайся. — Я хватаю ее за бедра и ставлю на ноги.

Ее спина сталкивается с моей грудью, и она тут же извивается в моих руках. Я быстро скольжу с ней к выходу, где резко останавливаюсь, осыпая борта ледяной крошкой.

Когда опускаю ее на мат, она спотыкается.

Я качаю головой, глядя на нее, испытывая странное смятение. Просто не могу понять почему.

— Фостер! — кричит тренер. — Отрабатывай передачи с Мэвериком. Остальные — подтягивайте броски!

Я киваю и направляюсь к Джошу Мэверику. Он отличный игрок, но любит устраивать драки на льду. Из-за этого он редко выходит в стартовом составе — да и сейчас его все чаще удаляют с площадки.

Мы отъезжаем к дальнему краю, подальше от других игроков. Сквозь стекло я вижу Рен. Она все еще здесь, чёрт возьми — села несколькими рядами выше, прямо напротив того места, где мы с Мэвериком сейчас тренируемся.

Ее взгляд прикован ко мне. Она медленно снимает футболку, выворачивает ее правильным образом и снова надевает. Это зрелище раздражает меня. Любой мог ее только что увидеть. Но она такая чертовски самодовольная, что я просто не выношу этого.

Всегда пытается меня переиграть. Всегда подставляет меня в самый неудобный момент.

— Сосредоточься, — приказывает Мэверик.

Шайба пролетает мимо меня и ударяется о борт.

Рен улыбается.

Черт.

Новое правило: Рен Дэвис запрещено приближаться к хоккейной арене.

Я оглядываюсь на нее — она смотрит в телефон с открытым ртом. Я замираю, наблюдая за ней. Кажется, я никогда не видел ее настолько ошеломленной.

Она отвечает на звонок, вскакивает с места и быстро уходит.

Шайба врезается мне в живот, резко возвращая в реальность. Я показываю Джошу средний палец и бросаю ее на лед.

— Начали.

Я не просто зла — во мне бушует такая ярость, от которой, кажется, даже вибрирует воздух. Несмотря на то, что на мне минимум одежды, я покрылась испариной. Руки дрожат, пока я наблюдаю, как Стоун катится к центру катка, будто нарочно играя на моих нервах.

Я вздыхаю и на секунду перевожу взгляд на Эвана, прежде чем мой телефон начинает вибрировать. Думаю, это Жасмин хочет проверить, не спрыгнула ли я с крыши. Но когда я вижу номер на экране, весь мой мир переворачивается.

NHCF (Северо-Гэмпширский исправительный центр) — государственная тюрьма для мужчин.

О, черт.

Внезапно меня затягивает обратно в мир, с которым я не хочу иметь ничего общего. Но старые привычки умирают с трудом — и прежде чем я успеваю осознать, что делаю, телефон уже прижат к уху, и я принимаю звонок.

— Ал… алло? — сиплю я, прочищая горло, и бросаюсь вдоль ряда сидений, поднимаясь по проходу, чтобы заглушить звук коньков, рассекающих лед. По опыту прошлых лет я знаю, что справиться с таким звонком можно только в полной концентрации, без малейших отвлекающих факторов.

Может, мой отец и преступник, но он чертовски умен и коварнее всех, кого я знаю — даже Стоуна.

— Тыковка. — Его голос будто рука, сжимающая мое горло.

Во мне вспыхивает целая буря эмоций, и мне стыдно признаться, но среди них есть и тоска.

— Давненько я не слышал твой милый голос.

Примерно два года и сорок два дня.

Я веду счет.

— Да, давно.

Я прислоняюсь спиной к прохладной кафельной стене в коридоре и смотрю на дверь раздевалки. Ноги дрожат так сильно, что, в конце концов, я просто оседаю на пол.

— Ты не хочешь спросить, как у меня дела?

Мои глаза закрываются, и я напоминаю себе, что он заперт в одной из самых охраняемых тюрем в Новой Англии. Он не может причинить мне вред, и не может использовать меня, хотя я знаю, что он все равно попытается. Иначе зачем бы он звонил?

— Ты в тюрьме. Уверена, сейчас ты просто пытаешься выжить.

— Здесь не так уж плохо. — Он посмеивается. За годы его смех не изменился — все тот же хриплый звук, полный скрытого цинизма. В каждой его паузе присутствует нотка пессимизма, если только он не добивается своего.