Мы с ним немного похожи, только у него седые волосы, из-за которых, как показывают опросы, ему больше доверяют люди. Ведь седые волосы мужчины символизируют его зрелость и опыт. Но после регулярных процедур с ботоксом его кожа выглядит гладкой. Он ходит на эти процедуры, потому что, как опять же показывают опросы, люди не хотят видеть своих политиков старыми. У отца аккуратные, ухоженные брови и загорелая кожа, цвет которой эффектно контрастирует с его белой рубашкой. Каждая деталь в его образе четко продумана. Признаки нашего сходства заключаются в форме носов, челюстей, подбородков и цвете глаз. А от матери мне достались темно-русые волосы, светлая кожа и улыбка. Поэтому, когда я улыбаюсь, выражая искреннюю радость, папа морщит нос от отвращения.

– Твои ожидания должны быть более разумны, – говорит он. – На нас смотрит слишком много людей. Избиратели еще не совсем простили нам твою ошибку.

Я знал, что рано или поздно он перейдет к делу, но удивлен, что это произошло так быстро. Конечно, все из-за его глупой политической кампании.

– Что ты хочешь этим сказать? – спрашиваю я.

Он качает головой.

– Тут шныряет репортер. Он рылся в архивах местной полиции в поисках сенсации, и какой-то новичок подкинул ему новость, с которой можно было бы поработать. Он слил ему информацию о том, куда были утилизированы ваши автомобили, – говорит отец и берется за столовое серебро.

Я ошарашенно смотрю на то, как он встряхивает салфетку, ткань которой трещит, падая к нему на колени, – а затем поправляет бокалы с вином и с водой.

– Я позабочусь об этом, – добавляет он. – Позднее.

– Что это значит?

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, стараясь не рассмеяться. Отец всегда критиковал мою неспособность усидеть на месте.

«Тише едешь – дальше будешь», – всегда говорил он, как бы намекая, что если я буду действовать слишком быстро, то не смогу выработать ни одной сложной мысли или эмоции.

– Репортер ничего не найдет, – улыбается мне отец. – У тебя хорошие оценки?

Еще один вопрос для галочки в его контрольном списке.

– Да, – киваю я. – В прошлом семестре я был отличником.

– А в этом?

– Должен сохранить по крайней мере четыре балла.

Возможно.

Откидываясь назад, я вытягиваю ноги и вновь оглядываю помещение. Я замечаю журналиста, возможно, нанятого моим отцом, чтобы задокументировать наше милое времяпровождение, а также папину охрану, занимающую отдельный стол. Их бдительные взгляды скользят по залу, ища признаки возможных неприятностей.

– Хорошо, хорошо, – бормочет отец, проверяя свой телефон, а затем снова поднимает взгляд.

Официант подходит к нам с едой, которую я не заказывал, и быстро расставляет передо мной тарелки с лососем на гриле, спаржей и кокосовым рисом. Наклонившись, я вдыхаю запах блюд, и мой желудок переворачивается. Я не ем рыбу с семи лет, а кокос раздражает мою кожу, вызывая крапивницу. Даже запах этой еды действует на меня очень странно, и в моем животе начинается бурление. Хотя перед папой стоят тарелки с картофельным пюре, стейком и брокколи, покрытой глазированным соусом и кунжутом.

– Я заказал сам, – хмурится он, глядя на меня. – Надеюсь, ты не возражаешь? Мне показалось, что ты опаздываешь.

На самом деле я не опаздывал, но предпочитаю не вступать с ним в спор и не высказывать, что он ничего не знает о моих кулинарных предпочтениях. Дабы разбираться в них, ему пришлось бы разделить со мной больше пяти обедов, на которых мы собирались вместе за последний год.

Ковыряясь в лососе, я обхожу стороной кокосовый рис, аккуратно разрезаю спаржу, разделяя зеленые стебли на маленькие удобные кусочки, и засовываю их в рот по одному. Я наблюдаю, как отец с удовольствием поедает свой стейк, словно это лучшее блюдо, которое он когда-либо пробовал, и делаю глоток воды между каждыми маленькими кусочками лосося. Наконец наша трапеза подходит к концу – отец допивает вино, а я достаточно измазал свою тарелку едой. Мне кажется, я даже оставил на ней вмятину.

Отец промокает рот салфеткой и протягивает официанту свою карточку, а когда тот возвращается с чеком и протягивает его отцу, он с размахом подписывает его.

Мы поднимаемся из-за стола практически одновременно, а около двери он снова обнимает меня. Это одна из тех вещей, от которых мне хотелось бы уклониться, потому что объятия не заслуживают такой публичности, но, возможно, он видит это по моему лицу и поэтому обнимает еще крепче.

Краем глаза я замечаю, как вспыхивает камера, которая запечатлела этот душераздирающий момент между отцом и сыном.

– Черт возьми, ты должен мне, малыш, – говорит мне отец, прижимаясь губами к моему уху. – Самое меньшее, что ты можешь сделать – это выглядеть счастливым, когда видишь своего старика раз в квартал. А теперь улыбнись.

Я улыбаюсь будто на автопилоте, а когда мы выходим на улицу – протягиваю руку, и отец пожимает ее своими холодными и сухими пальцами без единой мозоли. Еще одна вспышка камеры – и наконец я свободен.