Мое лицо окрашивается румянцем, и я отвечаю ему улыбкой. Танцевальная команда воспитала во мне командный дух, и его трудно побороть. Именно поэтому я надеюсь на победу нашего университета, ведь мы уже достигли финала.

И конечно, мне хочется узнать, что такого собирается сделать со мной Грейсон после того, как забьет еще один гол.

На этот раз мой телефон не вибрирует, а издает звуковой сигнал, оповещающий меня о входящем звонке.

Конечно, это мама.

– Я должна ответить, – говорю я Уиллоу, и она хмурится.

– Хочешь, я пойду с тобой?

– Правда? – спрашиваю я, встречая ее взгляд.

– Конечно.

Уиллоу, как и я, одета в одежду голубых и серебряных цветов. Мы посыпали наши волосы голубыми блестками, бо́льшая часть из которых теперь мерцала на коже.

Я не успеваю ей сказать, что со мной все будет хорошо, потому что в эту секунду она встает со своего места.

– Вообще-то я не собиралась спрашивать, – говорит она, словно читая мои мысли. – Пойдем.

Мы аккуратно добираемся до прохода и поднимаемся по ступенькам. И тут я совершаю ошибку, когда решаюсь взглянуть наверх, туда, где перед стеклом стоит сенатор Деверо, не сводящий с меня глаз.

Черт.

Грейсон планировал поговорить с ним сегодня вечером. От этой мысли меня отвлекает Уиллоу, подталкивая к коридору, и как только мы скрываемся из виду, я делаю глубокий вдох. Отец Грейсона пугает меня больше, чем его сын.

Покидая стадион и выходя на тротуар, я смотрю в обе стороны, пытаясь найти маму, и наконец замечаю ее выходящей из элегантной черной машины на другой стороне улицы.

– Вайолет! – зовет она, махая руками.

Мы с Уиллоу переходим улицу вместе, но последние несколько шагов я делаю одна. Несмотря на то, что время беспощадно к людской красоте, мама умудряется выглядеть на все сто, и люди по-прежнему отмечают наше сходство, сразу понимая, что мы – родственницы. Я часто слышу, как мою мать принимают за мою сестру из-за ее безупречной кожи и аккуратно уложенных золотистых локонов. У нас есть общие черты, которые она не может изменить с помощью ботокса: форма глаз, носа, губ и лицо в форме сердца. Отличие нашего телосложения обусловлено моим стремлением поддерживать стройность для балета, в то время как мама гордится своими изящными формами. Ее бедра и ягодицы всегда привлекали взгляды мужчин так же, как и грудь. Конечно, ее размер отнюдь не дан маме природой, хотя кого это сейчас волнует.

Я не знаю, чего ожидала. Возможно, увидеть новые морщинки в уголках ее глаз или полоски седины в волосах, но мои ожидания не оправдались.

– Что случилось? – спрашиваю я, внутренне содрогаясь от этого вопроса.

Некоторое время мама молчит, а затем пожимает плечами и засовывает руки в карманы.

– Что с тобой происходит, Вайолет?

– Прости, что? – я издаю приглушенный смешок.

– Ты не та девочка, которой была раньше, – она подходит ближе. – Ты же знаешь о нашем соглашении.

– Да, я знаю о нем, потому что подписала его. Что еще от меня требуется? – Моя кожа покрывается мурашками, так как я чувствую, что мама что-то недоговаривает.

Во время нашего телефонного разговора секретарь сенатора как бы случайно озвучила одну деталь, которая навела меня на определенные размышления. А теперь слова мамы только подтверждают сказанное той женщиной.

– Мама, что ты сделала? – спрашиваю я, и выражение ее лица становится еще более серьезным.

– Пойдем со мной.

Она хватает меня за руку и тащит обратно к стадиону. Спотыкаясь и оглядываясь, я вижу, что Уиллоу хмуро смотрит нам вслед.

Мы заходим внутрь, и мама тащит меня вверх по узкой лестнице. Мой живот завязывается узлом, потому что мы заходим за угол и направляемся к ВИП-ложам. У меня появляется чувство, что я точно знаю, куда мы идем, и все же не могу ее остановить. Мне нужно знать, что за сделку с дьяволом она заключила.

Этот момент был неизбежен с тех пор, как моя мать настояла на подаче искового заявления против Грейсона, а также наняла выдающегося адвоката, который сидел рядом с моей койкой в больнице, делал записи и фиксировал все детали фотографиями. Учитывая мое тогдашнее состояние, подобные действия казались слишком настойчивыми, но я следовала указаниям моей матери, полностью ей доверяя.

А потом это доверие подорвалось. Возможно, после того, как она высадила меня у университета и уехала не оглянувшись. А возможно, раньше, когда я заметила, что в ее взгляде, направленном в мою сторону, исчез блеск. Будто я стала неудачницей из-за того, что вслед за моей костью сломалась и моя карьера.

Так или иначе на всем пути к ВИП-ложе, занятой сенатором, меня снедает недоверие.

Мама без колебаний распахивает дверь и входит внутрь, в то время как я, шагая за ней, внимательно наблюдаю за ее нервной походкой и тревожными жестами. Например, такими, как взмах рукой, чтобы поправить волосы; вот только она опускает ее, так и не дотронувшись ни до единой пряди.

Губы моей мамы складываются в широкую фальшивую улыбку, и я чувствую, как начинаю дрожать.