Я нахожу в себе смелость глянуть на Рипа. Не знаю, о чем он думает. Выражение его лица недостижимо для понимания, взгляд слишком непреклонен. От этого мое сердце, и без того рвущееся из груди, начинает биться еще сильнее.

На лбу и спине собирается пот, и внезапно я жалею, что заснула под этими мехами, потому что мне больше не холодно. Я изнемогаю от зноя.

И это имеет непосредственное отношение к прожигающему меня взглядом Рипу.

Рип и Ходжат стоят на том же месте и изумленно на меня таращатся. Я чувствую себя девчонкой, уличенной в краже еды.

Ходжат выглядит встревоженным и смущенным, хотя я замечаю закравшееся в его карие глаза любопытство, когда его вниманием завладевают атласные полоски, которые только что отшвырнули лекаря в другой конец палатки.

– Выходит, ты можешь ими двигать, – произносит Рип, его голос разрезает воздух, как ножницы.

Тон его задумчивый, словно он говорит сам с собой. Он потирает черную щетину на подбородке и водит взглядом по длинным лентам, неподвижно лежащим на полу.

Не знаю, что сказать в ответ. Я застряла между правдой и ложью. Зажата ими обеими, замурована среди двух незыблемых стен. Нельзя выбрать ни то, ни другое. Меня не защитит ни правда, ни ложь.

Вот почему при наличии выбора я всегда выбирала молчание – потому что иногда это единственное, что тебе даровано. В точности как Обожествленные – набожные люди, обитающие в Зеркальной пустыне Второго королевства. Стоит им дать обет молчания, и пути назад уже не будет. Они лишатся языков – и больше никогда не придется выбирать между правдой и ложью.

Порой я завидую, что они научились обманывать эти разрушительные стены.

Потупив взгляд, я зарываюсь дрожащими пальцами в юбки платья, потерявшего свое золотое великолепие. Оно помятое, немного влажное, растянутое и выцветшее и грузом висит на мне, как и взгляд Рипа.

– Я знал, что мне не показалось. Я видел, как ты пользовалась ими, чтобы не упасть, когда спускалась с корабля Красных бандитов.

Я храню молчание. Отрицать я уже не могу, но и правду признать тоже.

– Почему ты их прячешь? – заинтересованно спрашивает Рип, не упоминая о том, что я чуть не прикончила бедного Ходжата. Его словно не волнует, что меня можно счесть угрозой. Думаю, для Рипа, даже с моими лентами, опасности я не представляю.

Во всяком случае, в сравнении с ним.

Я касаюсь лент, побуждая их спрятаться мне за спину на паллете, где они свиваются в тугие завитки.

– А ты как думаешь? – спрашиваю я, голос надламывается, как хрупкие ветки. – Я должна хвастать ими, как ты бахвалишься своими шипами?

Он надменно пожимает плечами.

– Именно это ты и должна делать.

Я хмыкаю.

– Легко говорить, командир. К тебе никто бы не осмелился притронуться. Но они? – спрашиваю я, собирая ленты влажной ладошкой. – Мне не нужен еще один повод, дающий людям право глазеть на меня и издеваться. Мне остается только прятаться.

– Поэтому ты не любишь, когда к тебе притрагиваются?

Я чувствую, как от лица отливает кровь.

– Люди… издевались над тобой из-за них? – спрашивает Рип, указывая на мои ленты.

Я втягиваю воздух сквозь зубы, но меня спасает сухой, скрипучий кашель, вырвавшийся из горла и помешавший его вопросу.

Ходжат, застывший на другом конце палатки, внезапно оживает от этого звука.

– Простите, командир, – бормочет он и идет ко мне.

Он становится на колени на паллете и, вытащив сумку, начинает в ней рыться.

– Знаю, что у вас лихорадка и кашель. Еще что-то беспокоит, миледи? Как ваши ребра?

Я вздыхаю и прижимаю большой палец к ноющему виску.

– Горло немного дерет, и голова болит, – признаюсь я. – Но ребра, кажется, зажили.

Он быстро оглядывает мое лицо.

– Щека и губа тоже.

Я провожу по ним пальцами.

– Да, мне гораздо лучше.

– Хорошо, давайте-ка поставим вас на ноги, – Ходжат извлекает из сумки три пузырька и ткань, в которую завернуты какие-то травы. С толком раскладывает все на мехах, стараясь меня не касаться.

Я разглядываю стеклянные бутылочки.

– Ни в одной из них ведь нет сваренных кишок?

Ходжат качает головой, с его лица исчезают все признаки беспокойства.

– На этот раз никаких кишок, миледи.

– Светлая сторона, – бурчу я себе под нос, а потом снова начинаю кашлять.

Он постукивает по ближайшему ко мне пузырьку, в который налита зеленая маслянистая жидкость.

– А сейчас выпейте половину этой микстурки, чтобы побороть кашель. Мы же не хотим, чтобы он надолго задержался у вас в груди.

Я покорно беру пузырек и откупориваю, после чего опрокидываю половину в рот и морщусь, ожидая, что вкус будет ужасным. Но он, на удивление, сладок.

– Не так противно, как я думала, – признаюсь я, снова закупориваю бутыль и возвращаю обратно.

– В нем содержится немного меда, чтобы замаскировать вкус…

Я быстро вскидываю руку.