– Это задумывалось как комплимент, Тиндалл. Когда я в последний раз видела, как она ест, то подумала, что нам придется вытирать мясную подливу с ее колен.

Обхватив ложку покрепче, я опускаю ее и поднимаю глаза на Малину. Наши взгляды скрещиваются – голубой против золотого, лед против металла. В глазах царицы я вижу ревность и гнев.

И в моих глазах она видит то же самое.

Под столом нога Мидаса касается моей. Легкое, тайное прикосновение, помогающее мне выровнять дыхание, но также и напоминание.

Малина может провоцировать меня сколько угодно, потому что ей позволяет это делать ее статус. А вот я всего лишь любимая наложница, которую она терпит. Я – другая женщина и не могу открыто проявлять к ней неуважение.

Меня тактично ставят на место, бурлящий во мне огонь гаснет, как табак над зажженным фитилем. Я отвожу от царицы взгляд.

– Нравится ли тебе зала? – спрашивает Мидас.

Меняет тему, отвлекая внимание Малины. Я благодарна за его попытку увести разговор подальше от ее словесных нападок, но сейчас хотела бы, чтобы он за меня вступился.

Но он не может. На ее пальце его кольцо. Это она сидит на троне рядом с ним, она держит его под руку, когда они приезжают в город. Мне этого не дано.

Он – царь, но его царица не я.

Малина оглядывается, замечая все изменения в комнате, все, что теперь покрыто золотом. Интересно, что она думает обо всех этих вещах, сменивших цвет?

После смерти ее отца Мидаса нарекли Золотым царем. Он, безусловно, достоин и этого титула. Замок преображается постепенно, комната за комнатой. С каждым днем его поверхность сияет все сильнее.

Порой Мидас все хочет позолотить, потому что ему нравится блеск чистого золота. Как те растения в атриуме, которые теперь вечны и неизменны. Смелое свидетельство его богатства, не требующее лишних слов.

Но оно годится не для всего. Разумеется, на кроватях из чистого золота спать неудобно. Так что чаще всего преобразуется сам материал, стеклянным чашам придается нужный тон, гибкая нить покрывается золотом, золотятся деревянные рамы – и все это от одного прикосновения.

– Ничего, – наконец отвечает Малина, ее голос становится жестким.

– Ничего? – нахмурившись, спрашивает Мидас, его красивое загорелое лицо мрачнеет. – Хайбелл выглядит как никогда лучше. Когда я закончу, замок станет таким блестящим, что никто и не вспомнит, каким он был раньше.

Если бы я сейчас не смотрела на Малину, то упустила бы, как ее лицо исказила гримаса боли на долю секунды, на одно мгновение, а в следующее исчезла. Но я заметила.

Это меня удивляет, ведь холодная царица, кроме превосходства, чувств никогда не проявляет.

Малина сглатывает, тонкая шейка подрагивает, а потом царица кладет ложку на салфетку.

– Похоже, суп мне сегодня противопоказан, – заявляет она. – Думаю, все-таки я пойду в свои покои.

– Хочешь, я тебя провожу? – спрашивает Мидас.

– Нет, спасибо.

Ничего не могу с собой поделать – с губ срывается вздох облегчения, взгляд становится ярче от того, что больше не придется терпеть бремя ее общества.

Но мне следовало лучше скрывать свои чувства, не отзываться так, потому что Малина все видит. Она прищуривается, и меня морозит колкий холод.

Я тут же принимаю любезный, сдержанный вид, но уже слишком поздно. Сделанного не воротишь.

Когда Малина встает, слуга бросается к столу, чтобы отодвинуть для нее стул. Она останавливается рядом с Мидасом, положив ему на плечо призрачно-бледную руку. Под кремовой, как фарфор, кожей виднеются голубые вены, когда она теребит короткие пряди его волос.

– Сегодня ночью ты меня навестишь? – понизив голос, спрашивает она.

Мидас отодвигает от меня ногу и кивает ей.

– Да, конечно.

Она лучезарно улыбается, но взгляд ее прикован ко мне, лишая меня облегчения и заменяя это чувство тем, отчего внутри у меня все переворачивается.

– Чудесно, – довольным тоном отвечает Малина, после чего наклоняется и целует его в щеку. – Приятного ужина с твоим питомцем, Мидас. Буду ждать тебя в постели.

Лед ее взгляда проникает прямиком мне в сердце.

Не знаю, что она видит в моих глазах, но от этого расплывается в надменной, мстительной улыбке. Довольная, Малина выпрямляется и, отвернувшись, уходит, то и дело цокая каблуками, в то время как я увязаю в угрюмой ревности, которую не имею права показывать.

Не плачь. Не смей плакать.

Когда дверь обеденного зала закрывается, Мидас сразу же протягивает руку и касается моего подбородка согнутым пальцем.

– Аурен.

Я смотрю на него, на его лице виноватое выражение, но мягкие губы сурово поджаты.

– Тебе нельзя на нее реагировать, – говорит он.

Глаза наполняются слезами, как вода, готовая выплеснуться из бадьи.

– Знаю.

– О, Драгоценная, – шепчет он, ласково глядя на меня. – Ты знаешь, что мое сердце – твое. Мне нужен наследник, вот и все.

Возможно, я и не царица, и не его жена, но его сердце принадлежит мне.