Я стою у двери столбом, прижавшись к ней спиной, как будто прилипла к дереву, ленты корчатся, пытаясь высвободиться из бесконечных узлов.

Пока за окном тьма отступает, здесь она как будто нарастает. Капитан жестко берет Риссу, отчего все кажется грязным и жестоким. С Мидасом, даже в извечном приступе ревности, это действо никогда не вынуждало меня съежиться, я никогда не чувствовала обиду за наложниц.

Но сейчас мне больно за Риссу.

Очарованный, оценивающий взгляд капитана Фейна исчез. Он стискивает зубы и дергает волосатым телом, а Риссе остается только смиренно терпеть и молчать. Но Фейн пытается заставить ее оступиться, вырвать у нее звуки, чтобы сделать еще больнее.

Каждый раз, когда с ее губ срывается какой-нибудь звук, даже просто судорожный вдох, он двигается грубее, быстрее, злее. Наконец Рисса смотрит на меня голубыми глазами, в которых стоят слезы от жестокости этого акта.

Да, она наложница, но наложница царя. О Мидасе многое можно сказать, но он никогда не был жесток. Он не насилует своих наложниц. Использует ради своего удовольствия, конечно, но насилие не доставляет ему радости.

От ее исказившегося от боли, залитого слезами лица мне и самой хочется плакать. Я больше не могу праздно стоять тут и просто смотреть.

– Капитан… – говорю я и делаю шаг вперед. – Ей больно.

Он бросает на меня через плечо злобный взгляд, его светлые волосы свисают на уши жирными паклями.

– Да, и ты следующая, шлюха.

Страх камнем оседает в животе. Катится и царапает все вокруг себя, раздирая до крови. Но когда капитан входит в Риссу с такой силой, что девушка ударяется головой о спинку кровати, я, с удивлением для себя самой, делаю вперед еще два шага и снова произношу:

– Перестаньте.

От моей дерзости на лицах обоих появляется удивление. Но у капитана оно быстро сменяется обещанием меня наказать – тем, что он уже мне показывал.

Внезапно он выходит из Риссы, и она грузно падает на матрац. А потом капитан идет ко мне с мрачным лицом и сдвинутыми на переносице бровями.

В окнах за его спиной видно, что небо становится светлее. Черный покров ночи наконец-то рассеивается, приближается серый рассвет. Капитан Фейн загораживает его своей темной фигурой, его силуэт окутан подступающим утром.

Когда он обходит кровать и становится ближе, я хочу отступить назад, но сдерживаюсь. Высоко поднимаю голову.

Он измывался над телом Сэйла, а теперь измывается над телом Риссы. Риссы, которая готова на все, чтобы пережить сегодняшнюю ночь. Риссы, которая будет притворяться и принимать все, что он ей уготовил, потому что она мастер своего дела, потому что она очень сильная.

А я пришла к выводу, что у меня есть предел допустимого.

– Я же сказал, что хочу тишины.

Я даже не успеваю приготовиться, как капитан Фейн дает мне пощечину.

От удара я отлетаю. Не успеваю собраться и падаю на деревянный пол.

Боль вспыхивает перед глазами, как разбивающиеся фонари, но не успеваю я опомниться, как по ребрам пинают ботинком. Сильно.

Я вскрикиваю, у меня вырывается сдавленный вопль, как натянутая струна. Он вырывается, исходит из горла, оставляя во рту медный привкус.

Я лежу на полу, оцепенев от боли, и почти не чувствую, когда капитан наклоняется и рвет мое платье спереди. Я отбиваюсь, сворачиваюсь клубком, тело инстинктивно пытается защититься, а руки поднимаются, чтобы придержать лиф.

Грозно ухмыльнувшись, Фейн выпрямляется.

– Мидас точно не умеет воспитывать своих шлюх, – говорит он и опускает руки к брюкам, которые висят у него на щиколотках. – Хорошо, что умею я. А теперь стой тут и смотри молча, питомец.

С жестокой улыбкой, брошенной в мою сторону, он поднимает кожаный ремень и идет к Риссе. Капитан Фейн просто конченый ублюдок, иначе нельзя объяснить, почему он замахивается и жестоко бьет Риссу по спине ремнем.

Она кричит, и распутный урод снова велит ей заткнуться, как будто это ее вина. У него кривится рот, болтается член, и капитан снова входит в нее, словно просто обожает ее крики боли.

Лежа на полу ничком, чувствую боль в боку, куда он меня пнул. Осторожно ощупываю то место, куда попал его ботинок, и выдыхаю, просипев. Больно, но я должна встать. Должна, потому что Рисса рыдает, потому что окна озаряет свет. Наконец-то наступил восход, принеся с собой пасмурный день.

С трудом поднимаясь на ноги, я вынуждаю себя дышать. Щека пульсирует, бок протестующе ноет, но мне удается встать, даже если немного сгорбившись. Я подхватываю порванный лиф, пытаясь не дать ему упасть с груди и подавить дрожь в руках.

Снова смотрю на кровать и вижу, что капитан, трахая Риссу, обернул ремень вокруг ее горла, а ее волосы на висках намокли от слез.

Во мне вспыхивает гнев, как мой личный рассвет.

Сжимаю руки в кулак, стискиваю челюсти. Пока над горизонтом поднимается солнце, вместе с ним растет и моя решимость.

Кожу покалывает.