Она посмотрела на небо, не обращая внимания на воду, бьющую мне в лицо. В этот момент я не видел ни малейшей разницы между ней и бурей.

Я пытался и не мог прочитать, о чем она думала. Она пробормотала несколько слов – моя личная сирена. Где-то минуту спустя два облака разделились, открыв беззвездное небо. Почти достаточно, чтобы заставить меня поверить в ее магию. Не в ее магические слова, но ее магию.

– Я знала, ты явишься в мой день рождения, – прошептала она, разговаривая с небом так, как будто оно было ее старинным другом. – Неплохая гроза, но могла быть лучше.

Как характеризовало меня то, что, наблюдая за ее беседой с небом, я чувствовал, как встает мой член?

Как характеризовало меня то, что, несмотря на мороз, он оставался таким же твердым, как предсказанный по прогнозу град?

Эмери стянула джинсы и нырнула в бассейн. Когда вынырнула, она поплыла к краю. Два твердых соска приветствовали меня из-под футболки. Моя челюсть дернулась.

О, границы. О, границы. О, гребаные границы.

Если она ожидала, что я сдамся, – она ошибалась. Но я мог представить себе это, и я это делал. В постели, в душе, в кабинете. Гребаный тинейджер, передергивающий от невозможности переспать с девушкой. Вот только она была рядом, достаточно близко, чтобы прикоснуться к ней, но я предпочел ей ложь. Ради нее.

Твою мать, Гидеон. Поставить меня в такое положение – это месть первой степени. Теперь я знаю, откуда у твоей дочери зацикленность на безмолвной мести.

Эмери выгнула бровь.

– Ты присоединишься или как?

Ослабив галстук, я бросил его вместе с пиджаком на пол. Снял рубашку, расстегнув каждую пуговицу. Ее губы приоткрылись при виде моих шрамов. Мне пришло в голову, что она не видела меня полностью обнаженным почти пять лет, поэтому я снял и боксеры.

Сцепил зубы, адамово яблоко дергалось вместе с движением. Она не торопясь оглядывала всю мою длину. Мой член салютовал ей каждую секунду.

Дождь застилал взгляд. Я нырнул в подогретую воду и появился перед Эмери. Ее лодыжка поднялась по моей ноге. Прочертив что-то неразборчивое, она остановилась на моем прессе. Она оттолкнулась от него, чтобы опрокинуться на спину и поплыть.

Бассейн простирался в океан, край не был заметен. Если бы я всмотрелся достаточно пристально, я бы заметил, где кончается бассейн и начинается бесконечная водная гладь. Во время дождя я видел лишь Эмери, раскинувшую руки, описывающую ленивые круги на фоне грохочущих океанских волн.

Так, мать его, дико, что я понять не мог, как Вирджинии пришла в голову мысль приручить ее.

Она вздрогнула, когда я поплыл рядом. Кончики моих пальцев задевали край ее футболки. Ее рука обвилась вокруг моей шеи, она прильнула ко мне.

– Тигр?

– Да?

– Чего ты хочешь на свой день рождения?

– Тебя.

Без промедления.

Только чистое желание.

Я определенно катился в ад, потому что, глядя на нее под дождем, с решимостью на ее лице, я не мог сказать нет.

Она скользнула губами по моей шее, не целуя меня. Пробуя. Вдыхая. Поглощая. Я задрал ее футболку, припав к соскам.

Мои пальцы захватили ее волосы.

Я поднялся губами к изгибу ее уха и лизнул кожу.

– О чем ты просишь меня?

Что пожирает тебя, Эмери Уинтроп?

– Сломай меня. – Она смотрела на меня так, будто была не вполне цела и ей было все равно. – А потом собери снова, неправильную, надтреснутую, хаотичную, как эта гроза.

Мой рот впечатался в мягкие губы, мое тело прижало ее к краю бассейна. Волны позади нее заглушали ее стоны. Я сорвал с нее трусики. Они упали на фарфоровую плитку.

Ее обнаженное тело задрожало и прижалось ко мне.

– Прекрасно, – сказал я, зная, что она не поймет комплимент.

– Я знаю. – Она запрокинула голову и уставилась на луну. – Люблю беззвездное небо.

– Я не говорю о гребаном небе. Я говорю о тебе.

Если она и услышала меня, она не показала этого. Просто подставила мне свою шею, сосредоточившись на небе. Мои зубы задели ее кожу, язык прошелся по мурашкам.

– Скажи мне что-нибудь, Эмери.

– Редаманс.

– Что это значит?

– Любить взаимно. Любовь, возвращенная в полном объеме. – Она закусила нижнюю губу и отвернулась.

Я знаю, что ты такое, и это не гроза и не облака. Я поднял ее, закинул ее ноги себе на талию и разместил свой член у входа.

– Я выкину последнего засранца из твоей жизни. И я уничтожу всех остальных засранцев для тебя. Потому что с этим ничто не сравнится.

Ее ногти впились мне в плечи, она рассмеялась. Черт подери, рассмеялась.

– Ты. Ты последний засранец внутри меня. Твою мать.

– Хорошо.

Я погрузился в нее, ошеломленный тем, как по-другому она ощущается.

Ее киска обнимала мой член, сжимаясь вокруг меня с каждым толчком.

Я трахал ее как в последний раз в своей жизни.

И, вероятно, так и было.