Ашер скрипит зубами.

— Да выплюнь ты уже это на хрен.

— У Винсента рак. Поздняя стадия. Номер принадлежит его онкологу. Боже, Ашер, он уже может быть мертв. Я не знаю, насколько все плохо, но разве ты не видел, как он выглядит в последнее время?

Когда я узнала, что Винсент Романо болен раком, это не поразило меня так, как всех остальных. Я не знала его так, как эти люди, и даже по слухам знала, какой он человек. И поэтому я скорбела о предстоящей утрате.

Наблюдая за реакцией Ашера, Люси и Бастиано на новости, я чувствую себя так, словно вторглась в частную жизнь без приглашения. На лице Бастиано мелькают то печаль, то ярость. На лице Ашера — маска, но его плечи напряжены, а кулаки сжаты. Люси — самая сильная из всех, она высоко держит голову, не стесняясь жирных слез, капающих по ее мокрым щекам.

Я жду, что кто-нибудь что-нибудь скажет, но тут в воздухе раздается звонок.

Николайо достает свой телефон, его глаза расширяются, когда он смотрит на экран.

— Ни хрена себе, ребята. — Он показывает нам имя на экране. — Это Винсент.

Мы все тут же принимаемся за дело, толпясь вокруг Николайо, пока он принимает видеозвонок. Но когда на экране появляется лицо, не принадлежащее Винсенту, я резко вдыхаю. Черные волосы. Шоколадно-карие глаза. Такая же сильная челюсть. Я никогда не видела его раньше, но знаю, кто он.

А когда он открывает рот и говорит:

— Привет, брат, — мои подозрения подтверждаются.

Это Реньери Андретти.

Быть обиженным или ограбленным — ничто,

если только ты не продолжаешь вспоминать об этом.

Конфуций

НИКОЛАЙО АНДРЕТТИ

Лицо Ренье заполняет экран, и я не думаю, что когда-либо ненавидел его сильнее.

— Какого хрена у тебя телефон Винсента Романо, Ренье? — рычу я.

Он хмурится.

— Для тебя я Реньери.

— Просто ответь на этот гребаный вопрос.

— Ты мой кровный должник, и представь мое удивление, когда Винсент, мать его, Романо предлагает себя в качестве жертвы.

О, Боже.

Скажи мне, что ты этого не делал, Винс.

— Нет. Я не принимаю его жертву, — протестую я.

Ренье ухмыляется, и я задаюсь вопросом, когда он стал таким человеком, так жаждущим крови и смерти. Это я с ним так поступил? Неужели это из-за той проклятой ночи?

— Ну, это не совсем твое решение. Не так ли, Николайо? Решаю я. — Он прислоняет телефон к чему-то и отступает назад, так что нам открывается вид на комнату. На Винса. — Последние слова, Романо?

Винс сидит за обеденным столом. Я сразу же узнаю его. Перед ним полусъеденный стейк, и, если не считать заживающего синяка, полученного от моих кулаков, похоже, что с ним хорошо обращались.

По крайней мере, есть маленькие милости.

Винс смотрит на экран.

— Ашер там?

Я передаю трубку Ашеру, который отвечает гортанным «Винс».

Мы вчетвером уходим из комнаты, чтобы дать Ашеру возможность побыть наедине, Люси все еще плачет беззвучными слезами по Винсу — и, вероятно, по потере Ашера тоже. Минка берет меня за руку и ведет на балкон.

Она поворачивается ко мне лицом.

— Это не твоя вина.

Но это самое далекое от истины.

— Это мой кровный долг. Это моя вина.

— И Винсент решил пожертвовать собой ради этого. Это было его решение. Его выбор. Никто не виноват, кроме него.

Я вздыхаю, не желая спорить с ней сегодня.

— Я не знаю, как я смогу жить с собой, если он умрет, Минка.

Она смотрит на меня с упрямым выражением на своем прекрасном лице.

— Мы будем счастливы, Николайо Кристиано Андретти. Я думаю, что заслуживаю этого, и я точно знаю, что ты заслуживаешь.

И на какой-то удивительный миг я поверил ей. Я думал, что мне нужны Андретти, что они — моя личность, моя сущность, но я ошибался… Мне нужна Минка.

Мне приходит в голову, что мотивация моих слов и поступков — это она. С тех пор как она появилась в моей жизни, вторгшись в нее, как вши, мой мир был поглощен ею. Если я смываю ее с себя, она всегда возвращается. Если я смахну ее с себя, она снова прилетит ко мне. И только когда я наконец-то думаю, что избавился от нее, я обнаруживаю, что она все еще здесь, спрятанная под моей кожей.

Она смотрит на меня так, будто не хочет меня исправлять. Как будто она любит меня таким, какой я есть. Как будто она знает, что я — полный отстой, но я — ее отстой, и она не хотела бы, чтобы было иначе.