Если бы вы спросили меня несколько месяцев назад, я бы сказал, что это будет холодный день в аду, когда капо семьи Андретти добровольно ступит на территорию Романо (и не будет застрелен счастливым Романо), но я уже не тот человек, который сбежал в Никуда, прячась от своего младшего брата.

И все вокруг меня тоже изменились. Романо больше не воюют с Андретти. Это сделал Винс. Даже в своей смерти он способен влиять на людей. Всем понадобится время, чтобы привыкнуть к этому, но Ренье отправил указ о прекращении войны, и, судя по всему, то же самое Винс передал по королевской воле Бастиано, который займет пост главы службы Романо.

Несмотря на то что Винс не был капо и технически не мог ссылаться на волю короля, брат Винса, Романо, выполнил волю, и вскоре последовал указ об окончании войны на стороне Романо.

— Ты готов? — спрашивает Минка, повернувшись ко мне спиной.

Я застегиваю молнию на ее черном платье и беру ее за руку.

— Как никогда.

Я высаживаю Минку у Люси и присоединяюсь к Ашеру и Бастиано в машине, которая доставит тело Винса на кладбище, где собрались тысячи людей, чтобы отдать дань уважения. Когда мы приезжаем туда, я вижу море мрачных лиц Романо, Андретти и Де Лукаса. Черт, даже некоторые члены семей Камерино и Росси опустили оружие, чтобы отдать Винсу заслуженное уважение.

Когда приходит моя очередь говорить, мои глаза находят в толпе теплые глаза Минки, сидящей рядом с Реньери, и я начинаю:

— Винсен… — Я делаю паузу, и боль на моем лице очевидна. Я даже не пытаюсь ее скрыть. Я хочу, чтобы мир знал, что Винс был хорошим человеком, таким, который мог бы заставить Андретти оплакивать потерю Романо. — Винс был хорошим человеком. Когда я приехал в Нью-Йорк, я не понимал, как это будет работать. Все, чему меня учили, — это ненавидеть семью Романо, и я полагал, что Романо тоже учили только этому. Но оказалось, что для того, чтобы изменить ситуацию, нужен всего лишь один человек, за которым все готовы идти. Винсент Романо был таким человеком.

— Он был жестким, но справедливым. Сильным, но нежным. И даже в самые темные времена он всегда был путеводной звездой. — Как он мог жить в этом мире и сохранять свой жесткий моральный компас, я никогда не узнаю. Но ему это удалось, и за это он навсегда останется примером того, как мы можем держать себя, даже в таком мрачном мире, как наш.

— Никогда не будет другого Винсента Романо, но если мы все будем стремиться поступать, как он, и чтить его память, я знаю, что мир станет лучше. Именно этого хотел бы от нас Винсент.

Прощение — это отказ от надежды на то,

что прошлое могло быть другим.

Опра Уинфри.

МИНКА РЕЙНОЛЬДС

Одевшись, я застаю Николайо в кабинете его дома, где он сидит, уставившись на блуждающие капли краски на потолке.

— На что ты смотришь? — спрашиваю я его.

— Ни на что, — отвечает он с милой и беззаботной ухмылкой на лице. — Просто… раньше я был таким злым.

Я знаю, каково это. Иногда я задаюсь вопросом: как я могла быть такой злой? И как эта злость покинула меня? Но, стоя рядом с Николайо, я понимаю, что именно спокойствие смогло погасить во мне ярость, и это спокойствие я обрела в объятиях Николайо, переплетя свою душу с его.

Он поворачивается и смотрит на меня, его взгляд темнеет по мере того, как он рассматривает мои изгибы под облегающим изумрудно-зеленым коктейльным платьем, в которое я одета.

— Готова идти?

Я киваю, и мы вместе отправляемся за Миной. Когда мы входим в групповой дом, я чувствую на себе пристальные взгляды всех окружающих. Родители, братья и сестры, дети и персонал — все останавливаются и смотрят на Николайо, некоторые с интересом, но большинство — со страхом.

— Прекрати, — шепчу я.

— Что прекратить?

— Этот взгляд. Ты пугаешь людей.

— Какой взгляд?

— Тот, который говорит, что ты убьешь любого, кто ко мне прикоснется.

Его глаза еще больше потемнели.

— Но я убью любого, кто прикоснется к тебе.

— Они же дети, — говорю я в раздражении.

— Не все из них. — На мой взгляд, он вздыхает и натягивает на лицо тревожно-красивую улыбку. — Отлично.

Его улыбка прекрасна и привлекает слишком много женского внимания, поэтому я стону и говорю:

— Это еще хуже.

— Ревнуешь? — Его глаза блестят от удовольствия и удовлетворения.

Я вздыхаю.

— С тобой невозможно победить.

Он наклоняется к моему уху.

— Не могу не согласиться. Прошлой ночью ты звучала как победительница, когда кончала на мой член и называла меня своим богом.

Я игриво отпихиваю его от себя, смеясь, и открываю дверь в зал Мины после того, как мы отметились.

Увидев нас, Мина кричит:

— Николайо! — практически полностью игнорируя меня.