Я чувствую, что помечаю ее. Притязаю на нее. Делаю ее своей. Но мне нужно больше ее, больше этого. Я грубо разминаю ее задницу руками, а затем перемещаю их на узкую талию и захватываю кожу там. Я хватаю ее за талию и насаживаю на свой член, встречая каждый мой жесткий толчок. Потребность кончить сейчас непреодолима, но я отказываюсь отпускать ее, пока она не развалится на моем члене.

И когда мои пальцы касаются ее клитора, она начинает биться в спазмах вокруг меня, и только тогда я опустошаю себя в нее, плотно сжимая ее стенки, высасывая из меня каждую каплю. Когда мы кончаем, я не выхожу из нее. Я не думаю, что смогу.

— Это было…, — обрывает она, пытаясь подобрать нужные слова.

Но их нет, поэтому я просто говорю:

— Да, — соглашаясь с ней.

Я держу ее на руках, пока несу внутрь склада и заношу в свою комнату. Я неохотно выхожу из ее киски и кладу ее на кровать. Я сажусь позади нее, обхватываю ее своим телом и натягиваю на нас простыни.

Наверное, мне следует вымыть ее, но я не хочу этого делать. Я хочу, чтобы часть меня была в ней, даже когда я вытаскиваю себя из нее, и это должно меня пугать, но не пугает.

Боже правый, кажется, я наконец-то готов к этому.

К нашим отношениям.

На следующее утро мне нужно сделать миллион дел, но я не могу не разбудить Минку своим ртом на ее сладкой киске и зубами на ее клиторе. И боже мой, когда она оседлала мой язык, сильно кончив, я чуть не выплеснул свою порцию на простыни, как гребаный подросток.

— Не думаю, что когда-нибудь привыкну к этому, — говорит она, на ее красивых чертах появляется сияние блеска.

Я ухмыляюсь, но ничего не отвечаю, потому что планирую будить ее подобным образом так часто, как только смогу. Мы все еще не разрешили вчерашний спор, но я знаю, что она примет слова Мины, когда будет к этому готова. И я буду рядом с ней, когда это произойдет.

А пока я планирую показать ей, что в этом есть и положительная сторона. Пока она принимает душ и готовится к утру, я готовлю завтрак и упаковываю его в корзину для пикника вместе с одеялом. Когда она закончила, мы выходим на улицу, и я устраиваю пикник перед рекой, не обращая внимания на ее ухмылку, наблюдающую за тем, как приручается пантера, которая раньше была мной.

Когда мы закончили есть, я пристально посмотрел на нее и сказал:

— Проклятие.

Ее глаза расширяются, застигнутые врасплох необычным требованием.

— Что?

— Это то, от чего ты отказалась много лет назад ради своих поисков. Но теперь тебе это не нужно.

Она беспокойно смотрит на меня.

— Если я не подаю на опекунство над Миной, это не значит, что я должна перестать стараться быть для нее примером для подражания.

— Верно, но то, как ты решишь быть хорошей ролевой моделью, будет на твоих условиях. А не потому, что ты думаешь, что социальная служба услышит твои ругательства и заберет ее у тебя.

Она открывает свой красивый рот, несомненно, чтобы оспорить мое заявление, но тут же закрывает его, когда понимает, что я прав. По ее глазам я вижу, что она уже испытывала этот страх. На самом деле она, вероятно, провела последние четыре года, опасаясь, что любой ее поступок в любую секунду может привести к гневу социальной службы.

И теперь, когда у нее больше нет этих опасений, я надеюсь, что она чувствует себя свободной, не привязанной к обязанностям, которые тяготили ее прекрасную душу.

Она откидывает голову назад и кричит воде:

— Блядь, блядь, блядь!

Мои глаза на мгновение расширяются. На секунду я не подумал, что она действительно это сделает. Мой рот растягивается в ухмылке, и, хотя это звучит нелепо, я кричу вместе с ней:

— Блядь, блядь, блядь, блядь!

— Нахер!

— Ублюдок!

— Дерьмо!

И потому что я хочу рассмешить ее, я кричу:

— Засранец!

Меня награждает ее смех, и мы с Минкой все утро ругаемся на Гудзоне, пока у нас не перехватывает горло, а лица не болят от улыбок, и она шепчет:

— Я влюбляюсь в тебя, черт возьми.

Прощение не имеет ничего общего

с освобождением преступника от ответственности

за совершенное им преступление.

Оно имеет отношение к освобождению

от бремени быть жертвой, отпуская боль

и превращаясь из жертвы в выжившего.

C. Р. Страхан

МИНКА РЕЙНОЛЬДС

Меня осеняет, что я могу уйти в любой момент. Мне больше не нужно искать деньги, мне не нужно искать жилье, одобренное социальной службой, мне не нужно готовиться к экзаменам, и я не в опасности, если Николайо позаботится о единственном угрожающем человеке, который знает о моей связи с ним.