— Здесь всё вывернуто наизнанку. Ложь может быть правдой. Зло оказаться добром, — ответила Рошин, спрыгивая с подоконника.

— Мне не нужно было ходить в Бакадимор одной, — шепнула, признавая истину. Глаза Рошин расширились, когда правда долетела до её разума. — В моей голове скопилось так много вопросов и тайн, которые не давали покоя. Знаю тот, кто ищет ответы, никогда не найдёт ничего хорошего. Скорее выроет себе яму, в которой и умрёт. Я хотела задать вопросы и узнать, что произошло. Мне требовалось удостовериться…

— В чём?

Сглотнув я открыла рот, пытаясь вытолкнуть то самое слово на букву «С», но не смогла. Открывала и закрывала рот словно рыба, выброшенная на берег. Оно застряло в гортани, и я не могла соскоблить его и сказать то, что уже давно подозревала. Признать, значит, с головой окунуться в пучину безумия. Ступить за тот самый край, когда больше ничего не будет сдерживать меня. Я не могла. Не хотела. Ни тогда, когда рядом не будет никого, кто сможет помочь мне выбраться. Того, кто возьмёт мою руку, сожмёт и не позволит провалиться в себя. Я не могла стать такой же, как мама бродить бездумно по лесу, совершать жертвоприношения танцевать петь непонятные песни.

Рошин погладила меня по щеке, когда я провалилась в своё сознание. В её глазах понимание сплелось с чем-то очень похожим на принятие или доверие. Тем, что заставило меня выдохнуть от облегчения.

— Я пойду на ярмарку тебе что-нибудь нужно, Зафира?

Покачав головой, я ещё долго смотрела в окно наблюдая за тем как ветер играет с листьями деревьев. Стучит в окно. Но не хотела снова идти в лес. После того, как Бакадимор почти поглотил меня, я не желала выбираться за пределы этого дома. Страх всё ещё сидел внутри и разрастался всё сильнее. А потом взяла в руки книгу историю о любви предательстве и боли и окунулась в неё, чтобы вытолкнуть те мрачные червивые мысли. Мне хотелось хоть на несколько часов потерять себя. Не быть собой, не слышать тех голосов, не чувствовать двояко, не пытаться думать.

Подняв взгляд от книги, которую читала, столкнулась с мраком в глазах Атласа. Там на глубине плескалось нечто тёмное: чернота, боль, которой был пропитан его взгляд. Он бил по нервам. Он заставил пульс подскочить в горле.

Мне стало интересно, как долго Атлас стоял, прислонившись к полке, и наблюдал за мной? Но ещё более интересный вопрос, будоражащий, заставляющий меня покрыться мурашками, зачем он делал это?

Но в тот момент в его глазах я заметила какую-то слабость. Грусть. Я не знала точно, что было в том взгляде, но то как Атлас смотрел на меня, заставляя дрожать всё в животе, сжиматься в единый комочек нервов от его открытого впервые взгляда, болью в сердце полыхало. Я сглотнула комок нервов, застрявший в горле понимая, что не нужно играть в его игры. Не нужно отвечать на провокацию вызов в его взгляде. Атлас думал, я не смогу этого сделать, но на самом деле он просто провоцировал меня, чтобы доказать самому себе, что может играть моими чувствами.

То, что началось в ночь откровений моё обвинение, его палец на моих губах между моими зубами теперь вылилось в нечто большее. То отчего я задыхалась. Атлас оторвался от полки и медленно словно кот, преследующий добычу, приблизился ко мне. Книга лежала на моих коленях, руки с силой держали подлокотники старого кресла, когда он встал, возвышаясь надо мной. Грозный. Яростный. Непобедимый. Скала. Неприступная крепость. Атлас схватил меня за волосы, потянул назад, чтобы смотрела на него.

— Полыхай, Зафира, — текстурированный голос. Один тон ложился на другой. Грубый. Глубокий. Хриплый. Гипнотический.

Нечто влажное свернулось у меня между бёдрами. Полыхнуло. Мрак, которым было пропитано каждое слово, его взгляд, все вместе сплелось в тугой канат под рёбрами и тогда я поняла, что могу ответить. Быть с ним на равных. Показать, насколько, он ошибается. Я могу дать ему намного больше показать, что способна выдержать ту тьму в душе Атласа, которая так сильно укоренилась в глубине мрачных глаз.

Взяв пояс его штанов, я медленно, не позволяя дрожи в руках выдать своё напряжение и волнение расстегнула кожаный ремень и услышала, как с шипением он хватает ртом воздух. Его хватка в моих волосах стала ещё жёстче, но Атлас не пытался отстранить меня, как делал это прежде. Сейчас он был открыт насколько вообще может быть открыт к моим прикосновениям. К тому, что я могла предложить забрать часть боли впитать его эмоции в себя. Именно в тот момент разделить чувства Атласа и позволить ему эту небольшую передышку, но я знала, что завтра, как только солнце коснётся горизонта, всё закончится. То, что было сегодня ночью, останется в прошлом и никогда он больше не позволит потерять своё неприступное каменное лицо, которое показывал остальному миру.